на длину руки. Привалил плоским обломком кирпича, присыпал землей и травой, восстанавливая естественный вид.
Всё. Если не знать — хрен найдешь. Выпрямился, отряхнул грязные руки. Теперь можно идти в Управление.
Поправил ремень на гимнастерке, смахнул особо крупные куски засохшей грязи. Выгляжу по-прежнему как бомж, но это уже мелочи. Главное — я жив, я знаю врага в лицо. Хотя бы одного. С этим уже можно работать.
Вышел на дорогу и твердым, уверенным шагом двинулся в сторону здания штаба.
Добрался минут за пять. Взбежал на крыльцо, толкнул дверь.
В коридоре как обычно царила суета. Тут хоть день, хоть ночь — жизнь бьет ключом. А сейчас — тем более.
Захват двух живых офицеров глубинной разведки Абвера прямо под носом у Ставки фронта — это землетрясение. Бомба. Пошла взрывная волна.
Двигался по коридору быстро. Рассчитывал незаметно проскользнуть в оперативную комнату. Там есть вода. Можно хоть немного привести себя в порядок. Ну и заодно оценить обстановку.
Не вышло.
— Соколов! — раздался резкий, властный окрик.
Мне навстречу несся Котов.
— Живой. Отлично. Карасев доложил, что ты отправился в Золотухино геройствовать. Об этом потом поговорим. Сейчас бегом за мной. В допросную.
Андрей Петрович резко крутанулся на месте и рванул в обратную сторону. Я, естественно, за ним.
— Что с «языками», товарищ капитан?
— Молчат, суки, — со злостью ответил Котов, — Обычный допрос ничего не дал. Включают дураков, мычат по-своему. Требуют считать их немецкими военнослужащими. Твари…
Котов резко остановился перед железной дверью, ведущей в подвальные помещения, посмотрел мне прямо в глаза.
— Твой выход, Алексей. Нужен тот самый особый способ. С помощью которого ты диверсантов допрашиваешь. Ждали тебя. Очень. Я уж хотел в Золотухино машину посылать. К тому же, в личном деле сказано, ты немецкий язык знаешь в совершенстве. Давай, действуй. Переводи, допрашивай, ломай их. Нам нужна информация.
Внутри меня всё оборвалось. Словно в пустую шахту лифта рухнул. Еле сдержал рвущийся наружу истеричный смешок.
Немецкий в совершенстве? Мой немецкий — это «Хенде хох», «Гитлер капут» и пара строчек из песен «Раммштайн». Я по-немецки даже пива не смогу заказать, не то что вести перекрестный допрос элитных разведчиков.
Если сейчас зайду в камеру и начну мычать, Котов всё поймет через три секунды. Тогда донос Мельникова даже не понадобится.
Думай, Волков. Думай так быстро, как никогда в жизни. Иначе тебе трындец.
Глава 15
Я мысленно выдохнул. Лицо сделал абсолютно уверенное. Затем посмотрел на Котова взглядом человека, который устал от чужого идиотизма. Не то, чтоб намекал на идиотизм самого капитана. Ни в коем случае. Просто будто я чуть-чуть умнее остальных, но Котов тоже молодец.
— Товарищ майор, при всем уважении, мой немецкий нам сейчас только мешать будет, — произнес ровным, спокойным голосом.
Котов нахмурился.
— Это еще почему? Ты отказываешься выполнять приказ, лейтенант? Что за новые кренделя и выкрутасы? Ты мне это брось!
Капитан резко вскинул руку и несколько раз махнул прямо перед моим носом указательным пальцем.
— Ишь ты! Погляди-ка!
— Да вы не торопитесь делать выводы. Тем более, они неправильные. Просто я предлагаю рассмотреть другой вариант. Кого мы взяли в лесу? Обычных пехотинцев Гансов? Заблудившихся танкистов? Нет. Мы взяли глубинную разведку Абвера. Они действовали в нашем тылу. Не где-нибудь, а возле Ставки Центрального фронта.
Я сделал паузу, давая Котову переварить эту мысль, потом продолжил:
— У нас в руках «Бранденбург-800» или его аналог. Штучный товар. Такие кадры готовятся годами. И первое, чему их учат — это идеальное владение русским языком. Без акцента. С матом, жаргоном и местными диалектами. Они сейчас ломают комедию, притворяясь тупыми немцами, чтобы потянуть время и послушать, о чем переговариваемся при них. А мы, товарищ капитан идем на поводу у фрицев. Делаем именно то, чего они от нас хотят.
Котов прищурился. В его глазах мелькнуло понимание. Профессионал оценил логику моего мышления.
— И что ты предлагаешь?
— Предлагаю не играть по их правилам, — я криво усмехнулся, — Предлагаю выбить фрицев из состояния уверенности. Вывести из себя. Никакого немецкого. Зайду туда и буду говорить с ними по-русски. Ломать их психику. Если броня, нарощенная в Абвере, даст трещину, мы расколем фашистов на раз. Не нужно переводить их слова, товарищ майор. В данном случае слова — ничто. Сами говорите, они один черт молчат и тычут конвенцией нам в лицо. Нужно смотреть на их микромимику, зрачки, дыхание. Переводчик пусть сидит в углу для протокола. А я буду бить по больным точкам. Если они не ответят, что мало вероятно, — начну ломать им пальцы. Но это не совсем желательный вариант. К боли они готовы. К физической боли. Их натаскивали на нее как породистых бойцовских псов. А вот крепкие нервишки, внутренний стержень, уверенность, что погибнут за важное дело — это нам надо разбить в пух и прах. Поверьте, если у меня получится, они заговорят чисто, как дикторы московского радио. Выложат все, что знают.
Котов хмыкнул, покачал головой:
— А они заговорят?
Я уверенно посмотрел капитану в глаза. От того, насколько он сейчас проникнется моим настроем, зависит вообще все.
— Заговорят. Это могу гарантировать.
— Хм… — Котов указательным пальцем почесал бровь. — Ну добро. Давай попробуем, как ты говоришь. В конце концов, до этого твои странные методы срабатывали.
Андрей Петрович потянул на себя тяжелую железную дверь, переступил порог и двинулся по лестнице вниз. В подвал где находятся допросные.
Я мысленно выдохнул. Ну… Пока что вывернулся. Прямо по краешку лезвия прошел. Теперь главное — чтоб фашисты заговорили. Надеюсь, они на ментальном уровне подкованы слабее, чем на физическом.
Мы спустились по крутым ступеням. В подвале Управления пахло специфически — въедливой хлоркой, застарелым потом, сыростью и тем самым металлическим, ржавым душком запекшейся крови, который ни с чем не спутает ни один оперуполномоченный. Запах чужого страха и боли.
Честно говоря, я, конечно, об этом времени читал много. Слышал тоже. В частности — о жестких методах работы чекистов. Оправданно ли это? Затрудняюсь ответить.
Когда работал в ментовке, много раз бывало такое, что сидишь, сжав кулаки, смотришь на тварь, которая перед тобой юродствует, и очень сильно хочешь выбить ему все зубы к чертовой матери. А нельзя. Иначе он побежит строчить кляузу, как злые полицейские его, бедного, несчастного, мордой об стену приложили. Потом еще сам виноват останешься.
Здесь, конечно, такого нет.
