быстрее, чем фриц успевал фильтровать свои реакции.
— Ich verstehe das nicht. Doktor, bitte. Ich bin ein deutscher Soldat. (Я не понимаю. Доктора пожалуйста. Позовите доктора. Я немецкий солдат), — промямлил подстреленный, а потом на очень хреновом, ломанном русском добавил, — Доктор. Моя лечить доктор.
Я молча пялился на фашиста. Анализировал.
Продолжает придерживаться выбранной тактики. Но уже не так уверено. В нескольких предложениях его голос трижды сбивался на более высокие нотки.
Ссыт Фриц. Очень сильно. Если командир группы непробиваемый тип. Этакий терминатор. То этот бедолага не до конца проникся готовностью отдать жизнь ради фюрера.
Да и потом — большой вопрос, как именно закончится эта жизнь. Можно сдохнуть быстро. А можно долго мучаться. И вот к мучениям раненный не готов.
Пуля в лоб — это ладно. Боль, которая не прекращается — помогите люди добрые!
— Доктора здесь нет, — я мысленно перекрестился, что фашист использовал несколько русских слов.
Подался вперед. Поставил локти на колени и слегка наклонился. Расстояние между нашими лицами сократилось до полуметра.
— Здесь есть только я. И мне решать, будешь ты жить или сгниешь в этом подвале.
Медленно поднял руку с грязными, обожженными пальцами и почти невесомо коснулся пропитанного кровью бинта на его плече. Не давил. Просто обозначил контакт.
Раненый инстинктивно вжался в спинку стула. Дыхание сбилось. Мышцы лица, особенно массетер — жевательная мышца — рефлекторно напряглись.
— У тебя начинается сепсис, парень, — мой голос звучал ровно, монотонно.
Я использовал классическую технику нейролингвистического программирования — навязывание физических ощущений. Нужно внушить фрицу, что он сдохнет, если не получит помощь.
— Ты уже чувствуешь этот жар. Он ползет от плеча к шее. Пульсирующая, тупая боль. Под бинтом ткани чернеют. Газовая гангрена, знаешь такое слово? Она пахнет гнилыми сладкими яблоками. Если через два часа хирург не отрежет тебе руку по самую ключицу, ты начнешь сходить с ума от высоченной температуры. Лихорадка — неприятная штука. Будешь орать, метаться в бреду, пока не надорвёшь связки. А потом захлебнешься собственной кровью.
На лбу диверсанта выступили крупные капли пота. Он задышал так часто, словно пробежал стометровку. Правый глаз начал мелко, нервно дергаться.
Гнида фашисткая. Прекрасно понимает каждое мое слово. Потому что эти слова рисуют сейчас в его мозгу картину неминуемой, мучительной смерти. Долгой смерти.
— Was sagen Sie ihm⁈ Lassen Sie ihn in Ruhe! (Что вы ему говорите⁈ Оставьте его в покое!) — рявкнул здоровяк-командир, пытаясь переключить мое внимание на себя.
Он почувствовал, что его подчиненный плывет. Увидел, как ломается психологическая защита.
Я медленно повернул голову к командиру. Встретился с ним взглядом.
— А ты заткнись, — бросил по-русски, без крика, но с ледяной тяжестью. — Твоя очередь еще не пришла. Хотя… раз уж ты влез… Давай поговорим о тебе.
Я встал с табурета. Обошел командира по кругу, как покупатель обходит лошадь на ярмарке. Встал у него за спиной. Вне поля зрения. Это лишает объект контроля над ситуацией и вызывает бессознательную тревогу.
— Ты ведь умный мужик. Профи, — заговорил, стоя у него за левым плечом. — Понимаешь, что задание провалено. Вся ваша группа в лесу — трупы. Вы двое — в подвалах СМЕРШ. Одеты в форму диверсантов. А значит, никакая Женевская или Гаагская конвенция на вас не распространяется. Вы не военнопленные. Вы — шпионы.
Я наклонился к самому его уху.
— Тебя даже судить не будут. И расстреливать как героя, красиво, не будут. Мы вывезем вас в лес, поставим на колени и пустим пулю в затылок. А потом закопаем, как бешеных собак. Твоя семья в Германии никогда не узнает, где ты сдох. Никакого Железного креста. Никаких почестей. Просто безымянная гниющая падаль в курской грязи.
Мой голос звучал абсолютно безэмоционально. Шепот, в котором нет окраса. Только констатация фактов.
Здоровяк молчал, но я видел, как вздулась толстая вена у него на шее. Пульс подскочил ударов до ста тридцати. Страх забвения и бесчестной смерти для кадрового, идеологически накачанного офицера страшнее физической пытки. Это ломает фундамент его личности. Одно дело умереть героем. Другое — превратиться в удобрение для земельки русской, будто ты не человек, а куча дерьма.
Я снова вышел вперед. Приблизился к раненому. Он начал трястись мелкой дрожью.
Оба фашиста не понимали, что происходит. Их готовили к пыткам. Вдалбливали в мозг «святую» истину — даже со сломанными руками и выбитыми зубами надо кричать «Хайль Гитлер!». Но пыток нет. Есть какой-то странный, похожий на психа, лейтенант. Непонятно. Неизвестно. Именно поэтому выглядит слишком пугающе.
— Твой командир списал тебя в расход, парень. Ты ведь это понимаешь сам, — я резко сменил тему разговора.
Решил, пора вбить клин между фрицами. Самый подходящий момент. Изоляция — лучший способ разрушить круговую поруку. И зародить сомнения в душе раненного. Слабое звено — он. Через него и надо давить.
— Там, в лесу, если бы вам удалось уйти, он бы сам тебя пристрелил. Ты знаешь инструкции. Раненый диверсант в советском тылу — обуза. Ты уже мертвец. Он тебя заранее похоронил. Зачем тебе умирать за него?
— Nein… (Нет…) — жалко выдохнул раненый, мотая головой.
А теперь — конкретный удар. Нужно сменить темп. Убрать монотонность гипнотизера. Заменить ее агрессией и скоростью.
Я схватил табурет, ударил им об пол так, что переводчик в углу подпрыгнул, а Карась выронил свою обожаемую монету, которую он уже привычно начал крутить в пальцах.
— Жить хочешь, сука⁈ — Рявкнул я в лицо раненому. Фразы бросал короткие, рубленные. Орал так, что слюна летела во все стороны, — Спрашиваю, жить хочешь⁈ Хирург в соседнем здании! Скажешь, куда вы шли, какая была цель — вколю тебе лошадиную дозу морфия! Потом отправлю в операционную! Будешь жить! Будешь жрать советскую кашу в лагере! После войны вернешься к своей Гретхен! Продолжишь молчать — прямо сейчас сломаю тебе ключицу. Это вообще не сложно. Не пальцы на руках, не ноги. Просто ключицу. Ты сдохнешь здесь от шока через три минуты! Отвечай, гнида фашистская! Да или нет⁈ Кивни, если понял меня!
Я занес кулак над его прострелянным плечом. На лице раненого отразился животный ужас. Сработал древний, животный инстинкт самосохранения. А он, этот инстинкт, сметает все инструкции Абвера.
Фриц зажмурился, вжал голову в плечи и… судорожно, отчаянно кивнул!
— Halt’s Maul! Kein Wort! (Заткнись! Ни слова!) — рявкнул здоровяк.
— Ты готов говорить? — спросил я раненного. — Ну?
