оставил: фляга, еда, рюкзак, даже те мелкие вещи, которые она никогда бы не бросила, если бы решила уйти добровольно и окончательно.
«Сэм!» — позвал я снова, и в этот момент заметил, что мой рюкзак лежит немного иначе, чем раньше, словно его передвинули с намерением, но очень осторожно, почти любя. Я рывком поднял его, стал перебирать содержимое — и, увидев пустое место, где было мыло, почувствовал, как холодная догадка пробежала по позвоночнику.
Она ушла к реке. Одна. И, возможно, давно.
Не теряя ни секунды, я бросился вниз по склону, перепрыгивая через камни, хватаясь за ветви, разрывая пространство между собой и водой, как будто мог догнать время и вернуть его назад. Солнце, пробивающееся сквозь кроны деревьев, было уже высоким — слишком высоким, чтобы я мог успокоить себя мыслью, что опоздал всего на несколько минут. Я понимал: я позволил себе уснуть слишком глубоко, слишком надолго, а теперь за эту слабость могу заплатить чем-то более страшным, чем собственная жизнь.
Когда я достиг берега, бурная река искрилась так ярко, будто издевалась надо мной своей безмятежностью. Рыба вспорхнула из воды, описала дугу в воздухе и исчезла в пенящейся струе, и этот звук показался мне почти символом того, как быстро и бесследно исчезают важные вещи, стоит только на мгновение потерять бдительность.
На ветке висела её одежда — аккуратно сложенная, бережно уложенная, словно она ожидала, что вернётся к ней. Но самой её не было нигде.
«Сэм!» — позвал я вновь, сложив ладони рупором, надеясь, что её имя, отскочив от утёса, найдёт её где-то, там, где я не могу увидеть. Но эхо растворилось в холодном утреннем воздухе, а в ответ мне лишь пропела птица, одинокая и чужая в этой долине.
Пустота вокруг была настолько ощутимой, что я почувствовал её каждой клеткой. Она исчезла. И не по своей воле.
Я пытался отыскать хоть намёк на следы, любую подсказку, но на камнях, прогретых солнцем, не сохранилось ничего: ни отпечатков, ни следов борьбы, ни признаков того, что здесь произошло.
Я наудачу вытащил мобильный телефон, хотя знал заранее — он разряжен, а связь нам здесь и не снилась. Но само движение, попытка ухватиться за хоть какой-то инструмент, помогло мне собрать воедино мысли, которые разлетались в панике.
Сценариев было мало — и все они были ужасны.
Кто-то забрал её, выследив нас.
Коннор или один из его людей мог наткнуться на неё, пока она купалась или шла к реке.
Она могла попытаться вернуться к домику, чтобы выполнить данное мной же задание — спасти детей — но почему тогда её одежда осталась здесь?
Самый страшный вариант был одновременно самым вероятным: её похитили. Быстро. Тихо. Точно.
И если я не найду её очень скоро, её либо убьют за неповиновение, либо посадят в лодку и отправят в Африку вместе с другими пленницами, и тогда времени не останется вовсе.
Я понимал, что один я не справлюсь — и что у меня есть только одно место, где я могу получить помощь. Тенедорес. Шесть миль от нас. До хижины — три дня пути, и у меня нет права тратить даже минуту.
Я развернулся так резко, будто меня толкнула сама паника, и бросился вперёд, чувствуя, как внутри в узел завязывается страх: не перед смертью — перед тем, что я могу опоздать.
41
РОМАН
Девяносто минут непрерывного бега, шесть миль рваного дыхания, слипшихся от пота волос, сверкающих камней и дышащих жаром склонов — и наконец передо мной возник Тенедорес, крошечный поселок, потерянный в складках гор, будто забытый временем и Богом. Он состоял из заправки, совмещённой с маленьким магазином, старого винного ларька с решётками, общественного здания цвета выгоревшей пыли и невысокой церкви, белой и почти смиренной на фоне грубого пейзажа.
Когда я выбежал на двухполосную дорогу, по которой редко кто-то ездил в столь ранние часы, взгляд отчаянно шарил по сторонам, стараясь выхватить хоть намёк, хоть след, который мог бы привести меня к Сэм или к тем, кто её забрал. Две фигуры — пожилая пара — сидели в креслах-качалках возле заправки, наблюдая за дорогой так лениво и недоверчиво, будто сама их жизнь давно перешла в ритм этих кресел. Чуть поодаль женщина средних лет в ярком, почти кричащем разноцветном платье поливала цветы перед общественным зданием, словно пыталась вдохнуть жизнь туда, где давно царил застой.
Я подбежал к пожилой паре, выдыхая, пытаясь восстановить дыхание:
«Вы не видели белую женщину с длинными светлыми волосами?» — выговорил я по-испански, голос дрогнул от тревоги.
Они переглянулись, нахмурились, словно увидели не мужчину, а угрозу, нарушившую их утреннее спокойствие. Я понимал, как выгляжу: промокший, в грязи и копоти, за поясом нож, глаза яростные и отчаянные.
Женщина с лейкой, едва взглянув на меня, бросила шланг и поспешно скрылась в здании, будто присутствие незнакомца испугало её до нутра.
«Сэр», — повторил я уже по-английски, отчётливо и спокойно, насколько мог. — «Здесь не проходила молодая белая женщина? Возможно, с мужчинами?»
«Нет», — сухо сказал старик, смотреть на меня ему было неприятно. — «Телефон у вас есть? Чтобы я позвонил?»
«Нет».
«Мобильного? Ничего?»
«Ничего».
Старик покачал головой, явно желая закончить разговор. Я заметил, как другой мужчина, примерно его возраста, осторожно тянется к телефону в тени у стены магазина, бросая на меня быстрые, тревожные взгляды.
Чёрт. Полиция — последнее, что мне сейчас было нужно, особенно если я не знал, есть ли среди них люди, купленные CUN.
«Спасибо, простите», — бросил я и, стараясь выглядеть как можно спокойнее, развернулся и пошёл прочь, одновременно изучая всё вокруг так тщательно, как если бы каждая мелочь могла стать уликой.
Я заметил синий седан, припаркованный у винного магазина; мужчину, загрузившего мешки с зерном в кузов потрёпанного пикапа, где на пассажирском сиденье сидела гончая; переполненную мусорную корзину у фонарного столба, вокруг которой кружили мухи. Всё казалось слишком обычным — и от этого подозрительным.
Не теряя времени, я поднялся по ступеням маленькой белой церкви, спрятанной за баром, и, толкнув дверь, оказался внутри, где воздух пах теми же скамьями, тем же старым деревом и тем же почти забытого детства запахом, когда мать водила меня в воскресную школу.
Под высоким потолком был закреплён большой деревянный крест. По правую руку стоял пюпитр с микрофоном, по левую — аккуратная композиция цветов, а вдоль стен тянулись двойные ряды простых скамеек.
На самой первой сидела
