коричневатую завесу. Казалось, что само солнце стало чужим, что свет и цвет больше не имеют смысла. Желудок сжался в тугой узел, такой плотный, будто внутри меня схлопнулась вся вселенная.
Я убил своего отца.
Эта мысль прошла через меня, как лезвие, оставляя за собой выжженную пустоту. Неосознанно я сделал вдох, словно утопающий, внезапно вынырнувший на поверхность, но воздух был густым, тяжёлым и стоял в горле, как дым.
Мой отец убил мою мать.
Я — сын Ойсина Кассана.
Каждое слово звучало, как удар колокола. Глухо. Неумолимо. Неотвратимо.
Я — сводный брат Коннора Кассана.
Человека, за которым я охотился всю жизнь, человека, которому посвятил себя — каждую кость, каждую рану, каждую ночь, проведённую в ожидании мести.
И теперь оказалось, что мы связаны кровью.
Их кровь течёт во мне, а моя — в них.
Как будто мир, в котором я жил, рухнул целиком, камень за камнем, обнажая под ним гниль, от которой я бежал, не зная, что она во мне. Все мои убеждения, все ответы, которые я считал истиной, моё происхождение, мои цели — всё оказалось ложью, такой чудовищной, что её тяжесть парализовала меня.
Звон в ушах стал громче, и тишина вокруг превратилась в вязкое болото, где невозможно дышать. Я смотрел на свои руки, будто впервые видел их. Открытые ладони. Линии, прорезанные временем, шрамы, полученные в погоне за справедливостью. Но теперь казалось, что это не мои руки.
Чьи они?
Неужели такие же, как у Коннора?
Одинаковая форма пальцев, одинаковая ширина ладони?
И если это так, то неужели в этих руках — то же самое зло?
Перед глазами вспыхивали образы — все вещи, которые я делал, веря, что борюсь с тьмой. Но теперь каждый поступок, каждое молчание, каждое оправданное насилие обретало иное значение. Я видел, как бездействовал там, где должен был вмешаться. Как закрывал глаза ради миссии. Как позволял себе наслаждаться приливом адреналина, когда мир вокруг погружался в жестокость, а я убеждал себя, что это — ради большего блага.
Я представил, как эти руки — мои руки — повторяют движения моего отца. Как они поднимаются, чтобы ударить. Как сжимают запястья женщины, лишая её воздуха. Как хватают, ломают, калечат. Мою мать.
Эта фантазия вспыхнула ярче, чем воспоминания, и беспощадно прожгла меня изнутри.
Перед внутренним взором возникла Сэм. Я увидел страх в её глазах, услышал её голос — дрожащий, беззащитный, но полный решимости:
«Давай уже покончи с этим… Просто покончи с этим».
Я снова увидел мужчин, которые набрасывались на неё, как голодные звери. Видел, как они царапали её кожу, рвали её, давили её — и в каждом движении, в каждом рывке, в каждом всполохе их ярости мне мерещились руки моего отца.
Руки моего брата.
Руки, с которыми меня теперь связывает кровь.
Я почувствовал, как поднимается ярость — не знакомая мне холодная, выверенная ярость охотника, а совершенно иная. Ярость первобытная, раздирающая, как если бы моя грудная клетка стала слишком мала для сердца, которое бьётся внутри.
Он знал?
Коннор знал всё это время?
Он исчез, оставив меня в тени собственной ненависти. Где он был, чёрт возьми? И зачем позволил мне охотиться на него, словно всё происходящее — всего лишь игра?
Во мне что-то рвалось наружу, необузданное и дикое. Я поднял лицо к потолку, и горло само сорвалось в крик — низкий, хриплый, раздирающий. Это был не звук человека. Это был звук зверя, который только что понял, что его клетка — это его собственная кровь.
44
СЭМ
Я очнулась в своей клетке — если это вообще можно назвать пробуждением — с таким ощущением, будто меня разорвали на части, раскидали мои внутренности по пустынному шоссе и позволили каждому проезжающему грузовику проехать по ним снова и снова, пока от меня не остались лишь бесформенные ошмётки боли. Память зияла провалами: я не знала, как оказалась снова в домике, сколько прошло часов, дней, сколько раз меня отключали, подмешивая наркотики так, что время переставало существовать, а сознание прижимало к полу, как тяжёлая волна прилива, то отступая, то наваливаясь вновь.
Я свернулась калачиком в дальнем углу клетки, обхватила колени руками и уткнулась лбом в дрожащие ноги, пытаясь сдержать тошноту, которая поднималась откуда-то из глубины живота. На мне было жёлтое платье — то самое жуткое, мёртвое жёлтое, какое было на той девушке-брюнетке, когда её застрелили за попытку побега. Платье липло к коже, будто предупреждение. На запястьях — наручники. На шее — новый ошейник, затянутый так беспощадно, что каждое глотательное движение отдавало в горло тупой пульсацией, а дыхание приходилось выдирать из себя, как сорванный пластырь.
Детей нигде не было. Это отсутствие было ощутимее любого присутствия, словно воздух вокруг стал пустым и хрупким.
Мужчины сновали по подвалу туда и обратно, перетаскивая коробки, что-то перекрикиваясь, торопясь. Над головой не смолкали шаги — тяжёлые, быстрые, нервные. Голоса множились, превращаясь в бурлящий хаос, в котором команда сменяла команду, а раздражение соседствовало с нетерпением. Машины подъезжали и уезжали по подъездной аллее, оставляя за собой запах выхлопов и предчувствие чего-то надвигающегося. Всё вокруг двигалось, кипело, оживало — и всё это означало одно: что-то скоро должно случиться.
Я опустила взгляд, прижалась к холодной, пахнущей металлом стенке клетки, пытаясь исчезнуть, стать меньше, тише, пустее. Часы тянулись медленно, вязко, словно их стрелки скользили по сгущённому воздуху. Сон был вне досягаемости. Слёзы — тоже. Я просто сидела, дышала урывками, смотрела на металлическое дно клетки, чувствуя внутри себя такую глухую пустоту, что казалось, будто сердце превратилось в пепел.
Я была уверена, что это конец.
И самое ужасное — я была готова.
Я не знала, жив ли Роман, где он, поймали ли его, убили ли. Не знала, пытался ли он добраться до меня или уже лежит где-то, забытый, как и я. Но знала одно: он не пришёл. На этот раз мой герой не прорвался сквозь стены. Не сорвал с меня цепи. Не появился в последний момент, чтобы вытащить меня из темноты.
Я потеряла надежду. Настоящую, ту, которая горела слабым огоньком даже в самые страшные минуты. Теперь она погасла.
Я потеряла Романа.
Потеряла свободу, которая едва успела стать чем-то реальным.
Потеряла детей, которых забрали и, вероятно, уже продали или убили.
И вместе с ними потеряла себя.
Глубоко внутри я чувствовала, что даже если чудом выберусь
