пожилая женщина — маленькая, тонкая, в длинном белом платье с цветами, аккуратно вывязанными вручную, будто она сама была частью этой церкви. Её волосы, белые как снег, были уложены идеально.
Когда я приблизился, она подняла на меня глаза — и в них блеснуло что-то такое, что странным образом пронзило меня: не страх, не удивление, а внимание, густое и прочное, как будто она видела меня насквозь.
«Мадам…» — сказал я, останавливаясь на расстоянии, чтобы не напугать её. — «Мне крайне нужен мобильный телефон. Хоть на минуту».
Она смотрела на меня так, как смотрят матери на своих выросших сыновей, пытаясь понять, насколько глубоко за этой внешней грубостью скрыта боль. Затем молча открыла свою маленькую белую сумочку и протянула мне старенький телефон, её рука немного дрожала.
«Спасибо», — выдохнул я, отвернувшись, включил телефон и набрал номер, который мог бы набрать даже во сне.
Трубку сняли почти сразу:
«Алло?»
«Райдер…»
«Роман?! Какого чёрта… где ты…»
«Слушай. Мне нужна помощь», — сказал я, и голос сорвался так, что стало ясно: дело касается её.
Я коротко рассказал ему всё — про сеть CUN, про Саманту Грин, про её похищение, и даже если бы я пытался скрыть, насколько она мне дорога, это не получилось бы: треск в моём голосе говорил за меня.
Райдер слушал, шумы в фоне становились громче — его команда поднималась по тревоге.
Я объяснил, где нахожусь, дал координаты домика в горах, описал количество охранников, возможное присутствие Коннора Кассана, пути отхода и планируемые маршруты перевозки пленников.
«Мы выезжаем. Утром я буду там», — сказал Райдер, уже на бегу.
Потом — как удар — слово "Ирландия".
Коробка.
Для меня.
От Фрейи.
Часть меня сразу знала, что это значит.
Я велел ему вскрыть коробку — слышал, как он разрывает ленту, как перебирает внутри вещи, которые принадлежали моей матери. Потом он нашёл письмо.
Я велел сфотографировать его и отправить.
Когда звонок закончился, я открыл браузер, зашёл в свою почту, увидел новое письмо от Райдера с единственным вложением и почувствовал, как руки начинают дрожать.
Я щёлкнул по вложению, сделал глубокий вдох и начал читать.
42
ПИСЬМО
Роман, мой дорогой сын,
Я пишу тебе эти строки, не зная, коснутся ли они когда-нибудь твоих рук, увидишь ли ты их или они навсегда останутся лишь моим тихим признанием, которое я доверяю бумаге, потому что чувствую — моё время медленно подходит к концу. Это ощущение живёт во мне, как холодный ток, проходящий через всё моё существо, и я не могу больше молчать, Роман.
Мне больно думать о том, через что тебе пришлось пройти по моей вине. Порой в жизни мы выбираем пути, которые окружающим кажутся непостижимыми или даже неправильными, и всё же я хочу, чтобы ты знал: каждое моё решение, каждый шаг, каким бы отчаянным он ни был, рождался из любви к тебе. Из желания спрятать тебя от тех бурь, которые обрушились на меня.
Я надеюсь, что однажды ты поймёшь это.
И ещё сильнее надеюсь, что ты поймёшь то, что скажу далее.
Я совершила множество ошибок. Много таких, о которых я до сих пор не могу вспоминать без боли. Но ты, Роман, никогда не был одной из них. Ты стал для меня напоминанием о том, что прошлое, каким бы мрачным оно ни было, не решает, кем мы станем завтра, и что даже из самых тёмных корней может вырасти удивительно светлое и тёплое.
Я никогда не забуду день, когда ты впервые спросил меня, кто твой отец. Никогда не забуду, как тяжело мне было произнести ту ложь, защищая тебя от правды, к которой ты ещё не был готов. Но правда такова: я знала, кто он.
Когда я была ещё совсем девчонкой, слишком юной и слишком наивной, я влюбилась в мужчину старше меня. Я росла в хаосе — мои родители были наркоманами, и их не интересовало, что происходит со мной. Я была потерянной, злой, неуправляемой. Он казался мне крепостью, местом, где можно спрятаться, человеком, который будто бы заботился. И в пятнадцать лет я забеременела тобой.
После твоего рождения весь мир изменился. Ты стал моим светом, моей опорой, моим дыханием. В тот миг, когда ты впервые открыл глаза и посмотрел на меня, я поняла, что готова разрушить любое зло, если оно приблизится к тебе хотя бы на шаг.
Я ушла от твоего отца, надеясь вырвать нас из этой тьмы и подарить тебе жизнь, где есть покой. Но это оказалось наивной мечтой. К тому времени он стал влиятельным, опасным человеком, и только теперь я понимаю, что он никогда меня по-настоящему не отпускал. Его люди забрали тебя в тот день. Его люди следили за каждым моим вздохом после этого.
Эти люди — солдаты сети Кассане.
И твой отец, Роман, — человек по имени Ойсин Кассан.
Мне стыдно, что я скрывала это от тебя. Но ты имеешь право знать, чья кровь течёт в твоих жилах.
Ты также должен знать другое — куда более важное. Ты был лучшей частью моей жизни, моей самой чистой радостью. Я никогда не жалела о том, что сделала, чтобы уберечь тебя от боли. Ты был устойчивым светом, который пробивался сквозь темноту, доказательством того, насколько сильным может быть человеческое сердце.
Останься тем, кем ты являешься внутри, Роман. Не тем, кем мир пытается тебя сделать.
Ты не он.
Ты никогда не был им.
Ты — мой мальчик. Единственный.
Ты — это ты.
И я люблю тебя, сынок, больше, чем способна выразить. Я с тобой, где бы ты ни был. Я оберегаю тебя, как обещала, — и это моё последнее обещание тебе.
Я люблю тебя.
Я люблю тебя.
Я люблю тебя, мой дорогой сынок.
43
РОМАН
Я стоял посреди комнаты, не чувствуя под собой ни пола, ни собственного тела, словно мир утратил вес, а реальность превратилась в зыбкую, дрожащую пленку. Телефон лежал у моих ног, его тусклый экран медленно гас, но даже если бы он продолжал светиться, я бы уже не смог к нему прикоснуться. Слова, которые я только что прочитал, разорвали меня на части — не резким ударом, а долгим, мучительным разломом, проходящим сквозь кости.
Взгляд снова упал на витражное окно. Глаза теряли фокус, и яркие стеклянные узоры сливались в расплывчатую, непроглядную
