в гордом одиночестве. Ребенок!
Ленор припарковалась и выскочила из машины.
– Джеймс! Что ты там делаешь?
– Ничего, – прокричал в ответ ей Джеймс. – Оставьте меня все в покое!
Ленор бросила на меня раздраженный взгляд:
– Он меня просто убивает.
– Я могу поговорить с ним, – предложил Дакс.
– Конечно можешь, – я вылезла из машины. – Ленор, поняньчись, пожалуйста, с моим другом Дексом, пока я буду спасать нашего брата от него самого.
– Вы встречаетесь? – донесся до меня вопрос Ленор, когда я уже взбиралась на холм.
Ответа я не расслышала.
– Привет. – Я плюхнулась на траву рядом с Джеймсом. – Решил покататься на куске льда?
Брат молча бросил лед, и тот, проскользив по траве, разбился на дороге.
– Что ты здесь делаешь? – спросил меня Джеймс.
– Ищу тебя, – сказала я. – Мама Рена позвонила Ленор. Сестра… Мы обе разволновались. Ты не отвечал на звонки.
– Телефон разрядился.
– Мог бы позвонить нам из дома.
– Я пришел домой. Там никого не было. Там никогда никого не бывает. Я и отцу позвонил, но он не ответил.
Я придвинулась к брату чуть ближе. Джеймс отодвинулся.
– Так… почему ты ушел с вечеринки?
– Да они все там дураки.
– Почему?
– Они начали играть в бутылочку. Нам что, по шесть лет?
– А ты играл в бутылочку в шесть лет? – спросила я.
– Ты поняла, что я имел в виду. Они все там такие фальшивые. А девчонки так вообще. «Мы все хотели бы поцеловать Джонатана Фиклера, который встречается с девятиклассницей», – передразнил он кого-то. – И там еще была одна девчонка, ее зовут Ханна, и все почему-то думают, что я в нее влюблен, хотя она мне уже не нравится. Это было в прошлом году.
Мне так сильно захотелось обнять брата. В коротком, сбивчивом рассказе Джеймса крылось столько проблем. Иногда я забывала, какой он еще юный, даже несмотря на его пухленькие нежные щечки ангелочка.
– Да, похоже, вечеринка получилась отстойная. Понимаю, почему ты ушел.
– И вообще: эти зимние каникулы такие дурацкие. Мы почему-то обязательно должны веселиться. Как же! Ведь Новый год! Значит, положено веселиться, и никак иначе. Закон общества. Рождество прошло не лучше.
– Да, Рождество выдалось не лучшим, – согласилась я.
– Ну, я хоть получил в подарок игру «Битва при Ущелье дьявола», – Джеймс начал рассматривать ногти. – А ты – соковыжималку. Что хотела сказать этим мама?
– Не знаю. Ешьте свои овощи?
– Она, похоже, совершенно тебя не знает. До чего же обидно и больно, когда люди, с которыми ты видишься и общаешься каждый день, не знают и не понимают тебя!
– Но мы же хотим понимать друг друга, верно?
Джеймс вытер нос рукавом куртки:
– Это внучок Крэнстона в машине?
– Не начинай, – я сорвала травинку. – Мы говорим сейчас о тебе. Никто не знал, куда ты делся. Мы испугались за тебя, Джеймс.
– Я знал, где я, понятно? Зачем это знать кому-то еще. Мама уезжает из города, и отец поручает присматривать за нами Ленор, потому что конец недели. Ленор? Да ты взрослее нее.
За две недели каникул мы были у отца всего раз. Его квартира даже меньше нашей, но все равно было приятно, что он нас позвал. А так отец, должно быть, встречается со своими новыми подружками, под стать той девице с длиннющими космами на свадебной выставке.
– Так это отец брал тебя сюда покататься на льдинах и ты решил вспомнить?
– Глупости. Это тебе не старый фильм «Гражданин Кейн», который так любит отец. – Джеймс вытащил из кармана штанов-карго пять фейерверков. – Я хотел взорвать этот кусок льда, но он оказался слишком скользким – фейерверки с него соскальзывали.
Я уставилась на брата:
– А умнее ты ничего не придумал? Что за глупая затея!
Джеймс пожал плечами:
– Ну да, глупая. К тому же я побоялся, что мне оторвет пальцы. Миссис Джорджия убила бы меня, если бы я не смог играть на фортепьяно, – брат рывком вскочил на ноги. – Ладно. Поехали домой.
– Погоди. Ты что, даже не собираешься извиниться?
– Извиниться? За что? Если бы вы, дорогие сестрицы, задержались там, куда пошли, подольше, вы бы даже не узнали, что я делал.
– Но мы не задержались. Потому что переживаем за тебя.
– Бла-бла-бла. Ты стала чересчур сентиментальной с тех пор, как умер дед. Пошли! – Джеймс убрал фейерверки обратно в карман и побежал вниз по склону.
Я стала слишком сентиментальной? Неужели?
Дакс подвинулся, чтобы я смогла сесть рядом с ним на заднем сиденье.
– Где ты живешь? – спросила у него Ленор.
– В Хендерсоне.
– Ты шутишь, – Ленор вырулила на улицу. – Это в получасе езды отсюда.
Дакс прикрыл глаза; лицо у него совсем побелело:
– Я вижу, сообразительность передается в вашей семье по наследству.
– Я хочу есть, – заявил Джеймс.
Ленор стукнула кулаком по рулю:
– Ты чуть было не довел нас до сердечного приступа – а теперь требуешь от нас раздобыть тебе еды?!
– Wendy’s работает допоздна, – сказал Дакс.
Мы купили хлопья и, пока везли Дакса домой, поболтали о катании на ледяных «санках» и прочих развлечениях под открытым небом. Мои брат с сестрой, похоже, не обратили внимания ни на запах от Дакса, ни на то, как тяжело ему даются смешки. Около половины второго отец наконец-то прислал нам всем встревоженные сообщения. Свое молчание он объяснил тем, что мобильник валялся в машине. Мы не стали спрашивать, где был он сам. Я только написала папе вежливый ответ: «У нас все в порядке». И попросила Дакса дать мне немного картошки фри.
На подъезде к тому месту, где надо было высадить Дакса, я положила голову ему на плечо. Дакс обнял меня и прошептал:
– Твой дед прав. Я о том, что он написал мне в письме.
Письмо! Дакс до сих пор так и не сказал мне, какие судьбоносные слова адресовал ему дедушка Джим. Мелькнула мысль: «Неужели он запивал вином сыворотку правды и сейчас выложит мне все как на духу?»
– И что он написал?
– Что ты умеешь разруливать ситуации и решать проблемы.
– Я решаю не твою проблему, если ты так подумал.
– Знаю. Не мою. Твоего брата.
– Что еще написал дедушка?
Дакс поцеловал меня в макушку:
– Что ты замечательная. Но я и так уже это понял.
– Дакс…
– Знаю. Я сегодня тебя подвел. Но я тоже умею решать проблемы. И обязательно заглажу перед тобой свою вину.
– Эй, Ленор, – позвал сестру с переднего сиденья Джеймс.
Та бросила на него гневный взгляд.
– С фальшивым тебя Новым годом!
Ленор фыркнула. И Джеймс, откинувшись на спинку сиденья, стал лыбиться в окно так, словно выдал самую смешную
