отказывал, потому что знал: впусти северянина на свой луг, и через год луг станет его, а ты будешь пасти на нём его коров. Когда я уехал служить королю, а отец остался один, Торгил увидел возможность. Нашёл Брана, вложил ему в руки меч и пообещал: убери старого риага, и земли твои, а я прикрою.
Я слушала, и с каждым его словом что-то внутри меня, давно затвердевшее, покрытое коркой привычки и здравого смысла, начинало трескаться, как лёд на реке, когда его ломает весенняя вода. Бран не был самостоятельной фигурой. Бран был пешкой, тупым орудием в чужих руках, и весь тот ужас, через который я прошла — плен, рабство, ночи на гнилой соломе с золой на лице, смерти людей, которых я не успела спасти, — всё это было не случайностью, не капризом жестокого мира, а частью плана, задуманного хитрым, жадным человеком с маленькими глазками и бородой, заплетённой в косички, который сидел за моим столом, пил мой эль и хохотал, хлопая себя по коленям.
— А Сорша? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло, севше, будто я наглоталась дыма.
Коннол помедлил. Потёр переносицу, как делал всегда, когда подбирал слова, и заговорил медленнее, осторожнее:
— Сорша появилась в нашем туате за два года до гибели моего отца. Красивая, одинокая, рассказывала, что бежала от жестокого мужа откуда-то с юга. Отец из жалости приютил её, дал кров, еду. А она присмотрелась, обжилась и перебралась к Брану, который тогда ещё был просто воспитанником, приёмным сыном отца, ещё не поднявшим руку на своего господина. Я думаю, Киара... — он посмотрел мне в глаза, — я думаю, что Сорша была подсажена Торгилом задолго до переворота. Она пришла не от жестокого мужа. Она пришла от Торгила. Её задачей было найти слабое звено в доме моего отца, обработать его, вскружить голову, нашептать то, что нужно, и подтолкнуть в нужный момент. Бран был этим слабым звеном. Молодой, обиженный тем, что приёмный сын никогда не станет настоящим наследником, завидовавший мне, уехавшему к королю. Сорша нашла его обиду и вырастила из неё предательство.
— И с точно такой же историей она явилась и в туат моего отца… правда соблазнить там было некого, зато узнать слабые места… — недоговорила я, теперь понимая почему Сорша большей частью ехала в телеге, когда прочие шли ногами. Почему Бран так быстро ее выбрал среди всех пленниц и почему у нее было столько власти.
В кладовой было холодно, сыро, от бочек несло солониной и кислой капустой, и связки полыни на потолке покачивались от сквозняка, бросая на стены корявые тени. Я стояла, привалившись к полке, и чувствовала, как внутри поднимается волна — ярость, горечь и что-то ещё, чему я не могла подобрать названия, потому что оно было слишком большим для одного слова.
Всё, что я пережила. Всё, через что прошли люди моего туата. Рабство. Бараки. Зола на лице. Дейрдре с её переломанными пальцами. Женщины, которых Бран и его люди... Всё это было не бедой, свалившейся с неба, а спланированной операцией, в которой людские жизни значили меньше, чем пастбища и пашни.
— Почему ты молчал? — спросила я, и в голосе моём зазвенела сталь, которую я не потрудилась спрятать.
— Потому что не был уверен, — ответил Коннол, выдержав мой взгляд. — Подозревать и знать — разные вещи, Киара. Я мог ошибаться, и тогда мои подозрения стали бы ядом, который отравил бы всё между нами. Ты приняла меня как союзника, как мужа, и я хотел, чтобы ты доверяла мне потому, что я заслужил это доверие, а не потому, что я припугнул тебя страшной историей о заговоре.
Я отвернулась к стене, уставившись на связку полыни, покачивающуюся у потолка. Горечь полыни смешивалась с горечью того, что я только что услышала, и от этого сочетания тошнота подкатила к горлу, и я сглотнула, стиснув зубы.
Он был прав. Я это понимала. Скажи он мне всё это в первые дни, когда мы ещё приглядывались друг к другу, когда между нами лежал полушаг недоверия и поводья, готовые натянуться при первом неверном слове, — я бы решила, что он манипулирует, запугивает, играет на моём страхе, чтобы привязать к себе покрепче. Он промолчал, дал мне время узнать его, поверить ему, и рассказал только теперь, когда между нами было достаточно доверия, чтобы правда не разрушила то, что мы построили. Он поступил правильно, и от этой правильности мне хотелось выть, потому что легче было бы злиться на него, чем признать, что злиться не за что.
— А король? — спросила я, не поворачиваясь. — Король знает о Торгиле?
— Король знает обо всём, — ответил Коннол, и голос его стал глуше, тяжелее. — На севере неспокойно уже давно. Торгил не единственный, кто смотрит на эти земли как на бесхозную добычу, есть люди и западнее, и восточнее, которые ждут повода. Король приказал навести порядок в туатах, что граничат с владениями Торгила, тихо, без лишнего огня, если можно обойтись.
— Значит, мы для него пробка в прохудившейся бочке, — проговорила я, разглядывая трещину в стене.
— Мы для него — кость в горле у тех, кто хотел бы здесь хозяйничать, — поправил Коннол. — Пока мы стоим, он не тратит людей на эти земли. А мы получаем его молчаливое прикрытие.
— Молчаливое. То есть никакого.
— То есть он не пришлёт сюда человека с грамотой, объявляющей эти земли королевскими. Для нас сейчас это дороже любого войска.
Я обернулась и посмотрела на него. Он стоял у стены, скрестив руки, и в скудном свете единственной масляной лампы лицо его казалось вырезанным из тёмного дерева. Усталый, с въевшейся в руки сажей, в мятой рубахе, пахнущей железом и потом, — ничего общего с тем суровым красавцем, который выехал ей навстречу на вороном коне и улыбнулся так, что хотелось одновременно врезать и отвести глаза. Тот человек был фасадом. Этот, стоящий в кладовой среди бочек с солониной и связок полыни, уставший, честный и готовый к войне, был настоящим. И этого настоящего я любила, хотя слово это до сих пор не произнесла вслух, ни ему, ни себе, как будто боялась, что, сказанное, оно станет слишком уязвимым.
— Двести копий к весне, — произнесла я, возвращаясь к тому, что требовало немедленного решения. — У нас шестьдесят с лишним. Четыре к одному.
—
