деревню, в ней не останется ничего живого.
Они приходили весь третий день, и зрелище это было таким, от которого сжималось горло. Старики, опиравшиеся на палки, женщины с узлами и детьми на руках, мужчины, гнавшие перед собой тощих коров и коз, мальчишки, волочившие на верёвках упирающихся свиней. Они тянулись по раскисшей дороге длинной, усталой вереницей, и лица их, заострившиеся от холода и страха, были похожи одно на другое выражением тупой, привычной покорности людей, для которых бегство от войны было не исключением, а нормой жизни.
Башня, и без того тесная, превратилась в муравейник. Людей размещали, где только можно: в бараках, в конюшне, в сараях, на чердаке над кухней, где Бриджит, ворча и гремя котлами, одновременно варила кашу на сотню лишних ртов и отгоняла поварёшкой детей, норовивших сунуть пальцы в котёл. Скот загнали в огороженный участок за южной стеной, и мычание коров, блеяние коз и визг свиней смешивались с детским плачем, криками распоряжавшейся Мойры и стуком молотков, не прекращавшимся ни на минуту.
Запасы пересчитали трижды. Бриджит, Мойра и я сидели в кладовой до полуночи, при свете масляной лампы, складывая и вычитая, и цифры, которые у нас получались, были скверными: с учётом всех беженцев еды хватало на три недели, если урезать порции и забить половину привезённого скота. Воды из колодца хватало, но если осада затянется и колодец иссякнет, придётся делать вылазки к ручью, а это означало потери.
— Не затянется, — сказал Коннол, когда я показала ему расчёты. — Торгил ударит быстро, одним натиском. Если не возьмёт башню за день-два, начнёт терять людей и деньги, а наёмники, которым не платят вовремя, имеют привычку расходиться по домам. Нам нужно выдержать первый удар. Дальше время работает на нас.
На пятый день дозорный с южной башенки прибежал, задыхаясь, с вытаращенными глазами и серым лицом.
— Идут, — выдохнул он, упираясь руками в колени. — С запада, по тракту. Много. Больше сотни, может две. С обозом, с конницей, я видел стяги.
— Синие? — спросил Коннол, и голос его был ровным, будто он осведомлялся о погоде.
— Синие с серебром, господин.
Коннол кивнул. Посмотрел на меня и между нами прошёл тот молчаливый разговор, к которому мы привыкли за последние недели: всё обсуждено, всё решено, осталось делать.
— Закрыть ворота, — скомандовала я. — Всех, кто не сражается, в башню, в нижние этажи. Лучников на стены. Смолу в котлы, огонь под котлами.
Коннол уже шёл через двор, отдавая приказы на ходу, коротко, ясно, и люди разбегались от него в стороны, как от брошенного камня расходятся круги по воде: каждый знал своё место, каждый знал свою задачу, потому что мы готовились к этому дню пять суток подряд, и каждый шаг, каждое движение было отрепетировано.
Ворота закрылись с тяжёлым гулом. Засовы легли в пазы. На стенах замерли лучники, и в наступившей тишине, пронзительной и гулкой, я слышала, как стучит собственное сердце и где-то внизу, в башне, тонко, жалобно плачет чей-то ребёнок.
Торгила мы увидели на закате. Его войско вышло на гребень холма напротив башни и остановилось, растянувшись тёмной, широкой полосой от тракта до опушки леса. Я стояла на стене, щурясь от низкого багрового солнца, и считала: один ряд, второй, третий, конники на флангах, пехота в центре, обозные телеги в тылу. Двести с лишним человек, может, ближе к тремстам, и стяги, синие с серебряным вепрем, хлопали на ветру, как крылья хищных птиц.
Коннол стоял рядом, разглядывая вражеский лагерь.
— Он встанет на ночь, — пробормотал он. — Атаковать на закате не будет, побоится темноты. Ударит на рассвете.
— У нас есть ночь, — сказала я.
— У нас есть ночь, — повторил он.
Стемнело быстро. На холме напротив замерцали костры лагеря Торгила, и в холодном воздухе, несущем с запада запах дыма и конского навоза, до нас доносились далёкие голоса, обрывки смеха, бряцание оружия. Они были близко. Так близко, что, казалось, протяни руку — и коснёшься чужого щита.
Внутри башни царила тишина, натянутая, как тетива. Люди сидели у стен, проверяя оружие, затачивая клинки, подтягивая ремни на щитах. Кто-то молился, прижав лоб к холодному камню. Кто-то ел, медленно, тщательно пережёвывая, будто каждый кусок мог оказаться последним. Бриджит выставила на стол всё, что было: хлеб, мясо, сыр, эль, и люди ели молча, без обычной ругани и толкотни, и от этой тишины за столом, от того, как бережно передавали друг другу кувшин с элем, касаясь рук, у меня защемило где-то под рёбрами.
Мойра подошла ко мне, когда я стояла у лестницы, и молча обняла, крепко, коротко, прижавшись лицом к моему плечу, и я почувствовала, как дрожат её руки, и обняла в ответ, и мы простояли так несколько секунд, ничего не говоря, потому что говорить было нечего и незачем.
Уна принесла мне кружку горячего взвара и, поставив на ступеньку, сказала:
— Нож под подушкой наточен, госпожа. На всякий случай.
Я посмотрела на неё, и она посмотрела на меня, и в её тёмных, спокойных глазах я прочла то, о чём она не сказала вслух: если башня падёт, мы не дадимся живыми.
— Спасибо, Уна, — сказала я.
В покоях было холодно, камин еле теплился, и я подбросила пару поленьев, глядя, как огонь лениво лижет сухую кору, разгораясь нехотя, будто даже огню в эту ночь не хотелось торопиться. Коннол пришёл поздно, когда башня уже затихла, и закрыл за собой дверь без стука. На нём была кольчуга, и когда он стянул её через голову и бросил на лавку, металл звякнул о дерево, и звук этот, будничный, деловой, отозвался во мне такой тоской, что я отвернулась к окну, стиснув зубы.
Он подошёл сзади и обнял, молча, обхватив руками, притянув к себе так, что моя спина прижалась к его груди, и я чувствовала, как бьётся его сердце за моей лопаткой, быстрее, чем обычно, и руки его, обнимавшие меня, были крепче, чем обычно, и в этой крепости хватки, в том, как он уткнулся лицом мне в шею и замер, вдыхая запах моих волос, было всё, чего он не произносил вслух.
— Не говори «если», — прошептала я, накрывая его руки своими.
— Не буду, — глухо отозвался он мне в шею.
— Обещай, что не полезешь в первый ряд.
— Не могу.
— Коннол...
— Не могу, Киара. Если мои люди увидят, что
