Я знаю, — кивнул Коннол.
— Даже со рвом и частоколом не удержим.
— Рвом и частоколом — нет.
Он помолчал, и в этой паузе, я почувствовала, что он подходит к чему-то, что держал в запасе, как игрок держит последнюю кость, не бросая её до решающего момента.
— Киара, — произнёс он, и голос его изменился, стал серьёзнее, глубже, — со мной пришёл не весь отряд. Те пятьдесят человек, которых ты видела, — это авангард. Передовой отряд, посланный вперёд, налегке.
Я уставилась на него, чувствуя, как по коже бегут мурашки.
— Основное войско, — продолжил он, выдерживая мой взгляд, — ещё три сотни воинов с обозом, задержалось на перевале из-за тяжёлых телег. Груз, который они везут, нельзя было бросить, а дорога раскисла, колёса вязли по ступицу, пришлось ждать морозов. Они уже в пути. По моим расчётам, будут здесь до конца этого месяца.
— Три сотни, — повторила я медленно. — Ты всё это время имел за спиной армию и молчал.
— Я хотел войти в твою башню как муж, — ответил он просто, без тени раскаяния. — Как равный. Если бы я привёл с собой три с лишним сотни воинов, ты бы решила, что я пришёл завоёвывать, а не строить. Те пятьдесят были достаточны, чтобы ты увидела: я могу быть полезен. Остальные ждали, пока мы научимся доверять друг другу.
Я хотела разозлиться. Должна была разозлиться, потому что он снова утаил, снова решил за меня, снова выдал правду порциями, как лекарь отмеряет горькую настойку — по капле, чтобы больной не выплюнул. Я открыла рот, готовая высказать всё, что кипело внутри, и закрыла его, потому что перед глазами встала картина: он, стоящий у ворот башни два месяца назад, с пятьюдесятью наёмниками за спиной и предложением равного брака на устах. Он мог бы привести двести, войти силой, взять то, что принадлежало ему по праву крови, и никто бы его не остановил. Вместо этого он пришёл с малым отрядом, предложил ритуал, принял мои условия, спал в гостевых покоях и приносил по вечерам кувшин и карту.
— Что в тех телегах? — спросила я наконец.
Коннол посмотрел на меня, и в уголке его рта дрогнуло что-то, похожее на тень улыбки, опасной и обещающей:
— Кое-что, чего Торгил не ожидает.
Глава 30
Следующие дни слились в один бесконечный, лихорадочный поток, в котором я перестала различать утро и вечер, потому что работали при свете и без света, при факелах и при луне, когда она соизволяла выглянуть из-за туч, и засыпали, где придётся, на час, на два, привалившись к стене или к бочке, и просыпались от окрика, от грохота, от холода, пробравшегося под плащ, чтобы снова тащить, копать, строить, считать, распоряжаться.
Коннол собрал совет в первое же утро после допроса: я, Орм, Финтан, Эдин, Кормак. Семеро у стола в общем зале, над картой, испещрённой пометками, и кусок телячьей кожи с корявыми записями Дайре, расстеленный рядом для сравнения.
— Вот что он знает о нас, — Коннол ткнул пальцем в кожу разведчика. — Ров на восточном участке низкий, стенки осыпаются. Щель в кладке у южной башенки. Частокол перед воротами не достроен. Кухня помечена крестиком, значит, знает, что это самое слабое строение, стены деревянные, подпалить легко.
— Так заделаем щели, нарастим ров, достроим частокол, — буркнул Финтан, скрестив руки. — Дел на три дня.
— Нет, — сказал Коннол, и все замолчали, потому что «нет» он произнёс тем особым тоном, за которым следует план, а не отказ. — Мы ничего не будем исправлять. Пусть Торгил думает, что его карта верна.
Я посмотрела на него и поняла раньше, чем он договорил.
— Ловушка, — проговорила я. — Он пойдёт туда, где слабо. А мы будем ждать его именно там.
Коннол кивнул и начал чертить на карте палкой обожжённым концом, оставляя на телячьей коже чёрные линии.
— Восточный участок рва, где стенки осыпаются. Торгил направит туда штурмовой отряд с фашинами, чтобы завалить и перейти. Мы оставим ров таким, какой он есть, но за ним, в двадцати шагах, скрытые за земляным валом, поставим лучников. Когда люди Торгила полезут через ров, увязая в осыпающейся глине, они окажутся как на ладони: медленные, без укрытия, со связанными фашинами руками.
— Щель в кладке у южной башенки, — подхватила я, наклоняясь над картой. — Он пошлёт людей туда, рассчитывая проломить стену. Мы укрепим её изнутри, снаружи оставим как есть, чтобы с расстояния выглядела по-прежнему. А за стеной, в проходе, устроим «горло», как Коннол предлагал: узкий коридор между двумя рядами камней, где они смогут идти только по двое, а мы будем бить сверху и с боков.
Эдин, слушавший молча и мрачно, как слушает человек, которому предлагают нарочно оставить трещину в собственной работе, наконец не выдержал:
— Это значит, что я должен сделать стену, которая выглядит хлипкой, но держит удар? — просипел он, и в голосе его боролись оскорблённая гордость мастера и профессиональный интерес.
— Именно так, — подтвердил Коннол.
— Надо было сразу так говорить, — Эдин хмыкнул и, вытащив из-за уха щепку, принялся чертить на столешнице. — Снаружи оставлю старую кладку, изнутри подопру дубовыми балками крест-накрест. Со стороны будет щель, а за ней — мешок с камнями. Ударят тараном — камни посыплются на них сверху. Хотите — добавлю смолу, горячую, чтобы мало не показалось.
— Добавляй, — сказала я.
Параллельно с ловушками мы занимались тем, что должно было выглядеть для чужих глаз паническим латанием дыр. Днём, когда любой разведчик с холма мог наблюдать за башней, люди суетились у восточного рва, таская землю и камни, ругаясь, роняя инструменты, и со стороны это выглядело ровно так, как должно было: обречённый гарнизон, в спешке пытающийся заделать бреши, которые не успеет заделать. Ночью же, при свете факелов, огороженных от чужих глаз щитами из шкур, шла настоящая работа: Эдин с людьми укреплял стену изнутри, Финтан руководил рытьём замаскированных ям перед частоколом, утыканных заострёнными кольями и прикрытых сверху хворостом и тонким слоем земли.
Деревни мы начали эвакуировать на второй день. Орм с десятком всадников объехал все восемь поселений нашего туата, предупредив старост: собирайте людей, скот, припасы и идите в башню. Кто не может идти сам, того везите. Кто откажется, того тащите силой, потому что если Торгил возьмёт
