прорывающееся сквозь сотни поколений слепоты и жестокости.
— Ты как та снежинка, — продолжил я. Слова лились, подобно вековому ручью, обтачивающему камни. — Что летит в метели и слепо проклинает другие снежинки, мня себя отдельной и великой. Полная гордости и злобы, эта снежинка кружит в вихре до тех пор, пока не падает в сугроб и не начинает таять, смешиваясь с остальными. И не вспоминает вдруг, что всегда была просто водой.
Паника ударила меня изнутри, как только я произнёс это. Я понял, что стремительно теряю свою идентичность. Мой голос, голос сергея обычного зоопсихолога, метался в черепной коробке, крича о том, что я схожу с ума и чужая память переписывает моё «Я», стирая границы между мной и тем существом. Липкий ужас перед потерей себя начал заполнять разум.
Страх потерять себя.
И тут же сквозь ужас прорвалась ослепительная мысль: вот почему главное, что нужно отпустить в этом мире, — это страх. Страх перед смертью и растворением. Стоит перестать цепляться за свою иллюзорную отдельность, потерять себя — и ты по-настоящему соединяешься с тем, чем был всегда.
Эта мысль была настолько огромной и нелепой в своей простоте на фоне моих изломанных рёбер, ошейника и стоящей передо мной сумасшедшей садистки, что у меня в груди что-то булькнуло. Хрип перешёл в смех. Он раздирал лёгкие болью, но я уже не мог остановиться. Смеялся над абсурдностью этой сцены и над жалкими потугами Клана удержать в цепях то, что было единым изначально.
Игла смотрела на меня потерянно. Её губы задрожали, а затем невидимая струна внутри неё окончательно лопнула. Она издала каркающий звук и осела на камень, присоединившись к моему смеху своим истеричным хохотом.
Мы смеялись вдвоём. Эхо металось под сводами Каменной Утробы, мешаясь со звуком падающих капель. Окованная железом дверь в конце туннеля с визгом пошла в сторону. Внутрь хлынул свет факелов и чьи-то торопливые шаги.
В пещеру, тяжело дыша и опираясь рукой о стену, ввалился Пепельник.
Его вечная собранность исчезла без следа. Железная Рука был бледен как полотно. Серая кожа приобрела землистый оттенок. Под красными глазами залегли чёрные тени. Он судорожно сглотнул, обводя безумным взглядом пространство: меня, прикованного и хохочущего сквозь кровь, и Иглу, что сидела на камнях в луже собственных слёз и вторила мне диким смехом. Ему явно было дурно от этого вида, но он словно стараясь не замечать происходящего промолвил:
— Он знает, — хрипло сказал Пепельник. Голос сорвался, эхом отразившись от стен. Он смотрел на меня так, будто я был ожившим проклятием. В расширенных зрачках отражался ужас, что ещё недавно сковывал меня. — Этот Повелитель, отец ублюдка. Он знает, что тот здесь. Игла. Она знает.
Я перестал смеяться. Внутри появилась ясность того что происходит. Там, наверху Владыка Бурь по всей видимости опустил когти на камни перед лагерем. И сквозь резонанс, прошивающий землю, отец нащупал нить своего трижды отвергнутого сына.
Пепельник перевёл потерянный взгляд на Ржавую Иглу. Она продолжала раскачиваться на полу, истерично подхихикивая и глядя в пустоту.
— Что. Что здесь произошло? — беспомощно прошептал мужчина.
Но ему никто не ответил. Только капли и смех. Капли и смех.
Глава 14
Тварь была просто необъятной.
Грохот задрал голову, чувствуя, как по изуродованной ожогом щеке ползет ледяной пот. Владыка Бурь. Тхар-Гхор. Огромная серо-синяя громадина с трудом поместилась на расчищенной площадке у самых Врат. Дракон занял почти всё пространство, подминая под себя снег и роняя с чешуи синие искры. В загонах и наспех сколоченных из-за проклятого Прилива палатках истошно визжали виверны и дрейки. Они чуяли высшего хищника и бились в истерике, едва не ломая прутья клеток.
Грохот стоял в десяти шагах от морды монстра. Слева сопел Бычья Шея, справа жались еще двое из старших охотников. Пепельника и Иглы, ясное дело, здесь не было — они сейчас в Каменной Утробе. И от одной мысли об этом у Грохота мерзко сводило желудок. Пацан-то оказался не просто с бракованным. Этот щенок реально связался с отцом через их хваленый Тэр-Ашт. И теперь последствия этого разговора нависали над всем кланом.
Рэн Громовой Удар сидел на шее своего монстра так спокойно, словно выехал на утреннюю прогулку, а не пригнал на край света живую осадную машину. И от этого спокойствия и гребаного аристократического достоинства, Грохота выворачивало наизнанку. Но хуже всего было другое — глубоко в кишках ворочалось мерзкое желание — упасть на колени. Пресмыкаться перед этой высшей силой. Грохот сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. За тридцать лет власти он отвык от этого чувства. Противно.
— Я жду еще десять минут, — голос Рэна прозвучал негромко, но почему-то перекрыл завывания ветра и истерику мелких драконов. — Мой сын должен появиться здесь. И я должен убедиться, что он цел.
Грохот поймал себя на том, что дышит слишком часто. Рвано. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы успокоить грудную клетку. С имперскими закупщиками было куда проще. Те тоже мнили себя хозяевами жизни, но по сути оставались разодетыми торгашами, обычными червями с тугими кошельками. А этот… этот реально был Повелителем и смотрел на них соответствующе.
Ветер швырнул в лицо снежную крошку. Пламя факелов у ворот дернулось, выхватывая из предрассветного сумрака шипастую морду Владыки. Лицо самого Рэна почти полностью скрывалось в тени, но Грохоту хватало и силуэта, чтобы прочитать всё, что нужно.
— За ним уже послали, — хрипло выдавил Грохот, сглотнув ком в горле. — Будет с минуты на минуту.
Надо было стелить соломку срочно, пока этот ублюдок не решил стереть Верхний ярус в пыль вместе со всеми палатками и людьми.
— Но вы должны понимать, Повелитель… — Грохот заставил себя выпрямиться, включая дипломатию, которой учился десятилетиями. — Племя знало, куда отправляет мальчишку. Наш клан — не место для неженок. Здесь выживают. У нас жесткие порядки, и те, кто нарушает устав, получают суровое наказание. Иначе на границе со Мглой нельзя. Вы сами это знаете.
Рэн молчал.
Эта тишина давила хуже могильной плиты. Снег мел в лица, ветер свистел в ушах, а Повелитель Империи просто смотрел на него сверху вниз, словно рассматривал назойливое насекомое.
— Как твое имя? — вдруг спросил Рэн без капли интереса.
Грохота будто плетью по роже огрели. Его аж передернуло. Тридцать лет он держал в страхе весь этот хребет, а имя его шептали с ужасом от бараков до Врат. И этот надменный ублюдок либо реально не знал, кто перед ним стоит, либо на глазах у подчиненных, намеренно вытирал об него ноги.
Огромный дракон тем временем угрожающе заворчал, и низкий гул задрожал в костях.
Грохот сглотнул.
