ярости из-за старой немилости. Под горой никто не услышит и не вступится.
Такое чувство было мне в новинку. На арене перед зубами разъярённого бордового дрейка всё ощущалось иначе из-за моего понимания зверя. Сейчас же меня накрыло ожидание эшафота после зачтения приговора. Накатила глухая обречённость вместе с животным ужасом перед грядущей неизвестностью, способной стереть человека без следа.
Я попытался ровно дышать и задерживать сырой воздух с мыслью «я здесь» по урокам Тени. Это не сработало. Дрожь не унималась, а очнувшийся разум с силой навалился и забормотал о моей ничтожности перед будущим и невозможности хоть что-то изменить. Каждая мысль заставляла тело сжиматься в маленькую точку и желать молить о пощаде ради отсрочки неизбежного. Множащиеся картины кнута, шипящего голоса и чужих рук лезли одна за другой, перекрывая дыхание.
Очередная попытка обуздать дыхание провалилась. Мысли скользили и не унимались.
Сквозь хаос постоянно всплывали веские слова Тени у кромки Пелены. Он приказывал отпустить страх. И хоть все это говорилось в контексте Купания во Мгле и встречи с Репьем — сейчас следовало поступить ровно так же ради спасения.
Моя жизнь и воля всё ещё оставались при мне, а значит исход дела пока не предрешён.
Закрыв глаза, я перестал цепляться за пугающие картины и начал вслушиваться в окружающий мир. До меня доносился треск факела у входа в туннель и частый стук сердца в висках. Свод пещеры ронял редкие капли в каменную чашу. Я изо всех сил держался за эти звуки для успокоения разума.
Лишённые моего внимания мысли мало-помалу начали оседать. Они не исчезли полностью, но отступили и потускнели наподобие оставшегося без ответа крика.
Дрожь стала тише.
И в эту тишину вошли шаги.
Я не открыл глаз. Знал — открою, и весь рой мыслей поднимется снова, заполонит голову. Нет. Есть эти шаги. И больше ничего. Я не стану думать о том, что будет дальше, не дам уму шанса.
Шаги шли неспешно, мягко, почти неслышно.
И вдруг, ни с того ни с сего, всплыло из глубины воспоминания. Из памяти Аррена. Дед. Громовой Очаг, тёплый бас, тяжёлая рука на детском плече. Он говорил тогда мальчишке перед первым яйцом, и мальчишка не услышал. Дед говорил, что людям мнится, будто чем дольше они обдумывают наперёд, тем умнее поступят, когда придёт час действовать. Но это ложь. Человеческий ум глуп и мелок. Истинное, мудрое действие идёт не от ума, а от чего-то куда более древнего, чем разум одного человека. И соединиться с этим древним можно только тогда, когда отпустишь всякую попытку держать и править.
Аррен тогда не понял. Сотни раз он представлял себе, как поведёт ладонями по скорлупе, как потянется внутрь, как всё сделает правильно. И яйцо смолчало.
А теперь смысл дошёл до конца. Только дошёл он не до Аррена — Аррена больше нет. Дошёл до другого человека, занявшего его тело.
Шаги остановились и смолкли. Только эхо ещё прокатилось по своду пещеры и угасло где-то наверху.
Она не сказала ни слова. Я слышал лишь, как она вертит что-то в руках — что-то перекидывает, ловит, пропускает между пальцев. Кнут, может, или ещё какую снасть. Неважно. Я не думал о том, что это. Я слушал, как стучит моё сердце, и держался за этот стук.
— Падааль, — прошелестело наконец из темноты.
И от этого шипящего голоса по коже пошёл мороз — потому что в нём было что-то от голоса Репья, искажённого, мглорождённого. Что-то родственное.
— А ты мне с-с-сразу глянулся, — продолжала она тихо, лениво, будто рассуждая сама с собой. — Не червём ты мне глянулся и не как будущий крюк. Просто мордочка с-с-смазливая пришлась по душе, я такие люблю-ю. Мне их жаль даже бывает, та-ак жаль.
Слова просачивались сквозь звуки, искали ход к моим чувствам, к отвращению и страху, что всё ещё дремал под рёбрами. Я не пускал смысл дальше слуха. Голос и шелест — и больше ничего.
— Люблю, когда такую мордочку зажмёш-шь, — голос стал ниже и мягче. — Промеж ног зажмёшь, чтоб дышать нечем стало. И мордочка эта старается. Изо всех сил с-с-старается, чтоб мне сладко было. Потому что выбора у неё нет. Вот чего я хотела от тебя, падаль. С первого дня. И как же хорошо, что ночь у нас теперь долгая. Вся ночь впереди.
Что-то во мне дёрнулось и поползло к горлу — гадливое, холодное. Я слушал, как падает капля. Раз за разом.
Шаги тронулись снова. Медленно обошли меня по дуге.
— Воли в тебе много, — сказала она уже без игры. — Я теперь вижу. Лежишь вот, не дёргаешься, не кричишь и не просишь — готов уже принять. — Шорох ткани, скрип кожи. — Дурак бы решил, что это безволие. Что сломался уже, до меня. А я-то знаю — наоборот. По дыханию видно. По тому, как слушаешь меня, а смысла внутрь не пускаешь. Хитрый-й. Всё вижу, с-с-слышу.
Шаги остановились надо мной. Я чувствовал, как от неё тянет едким маслом, и звякнули мелкие когти на её ожерелье.
— А волю я люблю больше всего, — выдохнула она почти нежно. — Воля манит, и чем её больше, тем слащ-щ-ще ломать. А слащ-щ-ще всего то самое мгновение, когда в твари — а ты тварь, падаль, как и я тварь, как и все мы тут — гаснет пос-с-с-следний уголёк. Ради этого и живу.
Она присела рядом. Я услышал, как хрустнули её колени, как легла на камень тяжесть.
— Ломать — это ведь искус-с-с-сство, — проговорила она тихо, у моего уха. — Я других искусств не знаю. И ничего другого стоящ-щ-щ-щего за всю жизнь не видела. А в этом я мастер, падаль. Лучшая на хребте. — Что-то скрипнуло в её руках и натянулось. — И сс–с-сейчас ты узнаешь, почему.
Глава 13
Звук падающей воды, за который я цеплялся, превратился в гул. Шипение Ржавой Иглы начало отдаляться, будто меня затягивало в колодец. Ледяной камень под щекой, ошейник и ноющая нога потеряли плотность и осыпались.
Воздух перед глазами дрогнул и собрался в строчки.
[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ: Критическая угроза целостности личности. Протокол сохранения воли активирован. Принудительное отключение сознания носителя от физической оболочки. Инициация экстренного смещения по Резонансной Нити…]
Тьма схлопнулась в белую точку, а через мгновение исчезла совсем.
Сначала не было ничего, кроме звенящей пустоты и я даже не понимал, где нахожусь. Совсем не осознавал, что обрёл новую форму. Телом это назвать было никак нельзя. Внутри распахнулось огромное пространство, до краёв налитое плотностью. То, что привык считать своими чувствами, обострилось в тысячу раз. И вся прошлая жизнь и месяцы в теле подростка
