Говорить. И те, кто стоит куда выше вас, уже знают, что я здесь. Знают, что клан меня преследует. Что вы разделили связанного дракона и всадника. Нарушили закон. — Я выдержал паузу. — И если вы убьёте меня — это клан не спасёт. От того, что придёт.
— И что же придёт, — процедил Пепельник.
— Мой отец. — Я смотрел Грохоту в глаза. — Рэн. Громовой Удар. Повелитель Империи, всадник Владыки Бурь. Я говорил с ним в Тэр-Ашт, лицом к лицу. Он всё знает. И он уже в пути. Лететь сюда от его краёв — примерно сутки на его драконе. А когда он будет здесь — те хлопоты, что у вас сейчас со Мглой, покажутся вам детской вознёй в снегу. Ни один человек на этом хребте не сможет ничего противопоставить зверю, что стирает армии с лица земли.
Тишина упала на площадь, плотная, как Мгла на глубине. Где-то затих стук молота. Зеваки, что тащили тюки мимо, замерли, переглядываясь, и в их лицах я прочёл нутряной страх перед именем, которое здесь, на краю мира, наверняка звучало как имя из легенды.
Грохот глянул на Пепельника. Тот медленно кивнул.
— Я слышал про Тэр-Ашт, — сказал Пепельник тихо. — Это не выдумка.
— С какого перепугу, — Грохот развернулся ко мне, и в голосе прорезался рык, — папаша, который сам спихнул сюда своего никчёмного отпрыска, с глаз долой, вдруг сядет на Владыку и полетит его вызволять? Бросьте. Он от тебя отвернулся.
— Потому что его сын теперь не тот, кого сюда отправили, — ответил я ровно. — Сюда отправили трижды отвергнутого. Пустое место. А теперь его сын — тот, кто связывается не с одним драконом. С несколькими. Со взрослыми. С дикими. Таких за всю историю были единицы, и то — в сказаниях, которыми детей пугают. — Я смотрел на него не мигая. — Подумай, Грохот. Какую цену я представляю. И что будет с тем, кто меня убьёт.
Он стоял, огромный, тяжело дыша, и я видел, как ярость в нём бьётся о что-то холодное и расчётливое, что эти слова в нём затронули. Кулаки его сжались и разжались. Он отступил от Тилы — а ведь был уже готов, я видел, склонился над ней, занёс руку. Девушка чуть выдохнула, едва заметно осев в снег.
Грохот вернулся ко мне. Долго молчал, перекатывая что-то на скулах, потом заговорил — тише, рассудительнее, и от этой перемены меня замутило сильнее, чем от токсина.
— Хорошо, — сказал он. — Положим, всё так, как ты плетёшь. Тогда нам с тобой остаётся одно. Прилетит твой повелитель — а ты ему скажешь, что клан закона не нарушал. Что болт в ногу ты получил по своей дури, сам нарвался. Выгородишь нас. Придумаешь как — ты языкастый. — Он чуть усмехнулся. — Идёт?
Пепельник шагнул ближе и проговорил вполголоса, почти на ухо Грохоту:
— Он этого не сделает. Если всё правда — клан обречён. Брать с него слово бессмысленно.
— Заткнись, — бросил Грохот, не оборачиваясь. — Я и сам знаю, что слово этого ублюдка стоит меньше, чем плевок. Вопрос был не тот, на который ему отвечать. Я просто хотел поглядеть в его поганые глаза.
Он распрямился во весь рост, и лицо его снова окаменело — ярость ушла, обернувшись чем-то расчётливым.
— Зовите Ржавую Иглу, — сказал он. — Тащите его в Каменную Утробу.
Что-то ёкнуло во мне при этих словах — из разговоров Крючьев: пещера в глубине горы, куда уводят на ломку самых крупных и строптивых зверей. Откуда дрейки выходят пустыми.
Грохот наклонился ко мне в последний раз и сказал совсем тихо, почти ласково:
— Она тебя сломает, падаль. Точно сломает. И получаса не пройдёт, как ты потеряешь себя навсегда. Будешь послушной куклой в наших руках. Захочу — сам отца своего обманешь, и улыбаться при этом будешь. Воли в тебе не останется ни капли.
Он выпрямился и посмотрел на Пепельника. И во взгляде этом не было ни слова, но Пепельник кажется понял всё — кивнул и повернулся идти за Иглой.
Меня подняли со снега двое. Развязали цепь от кольца, но не выпрямили, а подхватили под мышки и поволокли, и ноги мои чертили в снегу две борозды, потому что правая не слушалась вовсе, а левая держала плохо. Сопротивляться не было ни сил, ни смысла. Тело висело между ними мешком, голова падала на грудь, и я смотрел, как уплывает назад утоптанный снег площади, как сменяется он сначала каменными плитами, потом грубо вырубленным полом, уходящим вниз.
Они затащили меня в проём в скале, и свет костров остался позади. Длинный низкий туннель шёл под гору. По его потолку ползли чёрные пятна копоти от факелов в редких держателях. Тяжёлый неподвижный воздух пах сыростью, старым жиром и застарелым прокисшим страхом.
Чем глубже мы спускались, тем сильнее становился холод. На смену верхнему морозу пришла могильная стужа, забирающаяся под рёбра. Где-то впереди в одну точку капала вода, разнося гулкий звук по стенам туннеля.
Туннель кончился, и меня выволокли в Каменную Утробу.
Это была огромная пещера, выгрызенная в нутре горы то ли природой, то ли руками за многие годы. Свод уходил вверх и терялся в недосягаемой для редких факелов тьме, откуда тянуло сквозняком и капало. Неровные стены в тёмных потёках были исцарапаны снизу доверху глубокими бороздами от когтей. На полу в центре зияла похожая на чашу впадина. По её краю в скалу были вмурованы толстые кольца всевозможных размеров для удержания быка или даже дрейка. Кое-где на крюках свисали цепи, напоминая висельные верёвки.
Я понял сразу, что отсюда выходят не теми, кем входят.
Меня бросили на хкамень у одного из ближних к стене малых колец. Один из мужиков прижал коленом мне спину, а второй защёлкнул на моём горле гладкий ошейник, явно выкованный под человеческую шею. Лязгнула пропущенная через кольцо цепь. Меня дёрнули для проверки и отпустили.
Их шаги застучали назад по туннелю и вскоре стихли, оставив меня в полном одиночестве.
Тело цепенело от стужи. Я лежал на боку с прижатой к мокрому камню щекой, а ошейник тянул шею к кольцу. Я подтянул руку и ощупал железо. Замок находился сзади под затылком. Вмурованную цепь со звеньями в палец толщиной оказалось невозможно сдвинуть с места. Люди сделали всё на совесть ради удержания невероятно сильных существ.
Меня забила дрожь не только от мороза, но и от поднимающегося из нутра чувства. Лёжа на камне, я чётко осознавал приближение конца. Если Игла меня не сломает, то прибьёт в порыве
