насмешки. Есть усталая, горькая уверенность.
— Они ушли потому, что твои вопросы задели за живое. Потому что ты заставила их увидеть то, на что мы закрывали глаза веками. А это… больно. И страшно. Проще убежать. Я знаю.
Я поднимаю на него взгляд. Золотые глаза смотрят на меня без привычной маски.
— Чокнутым здесь, — он делает паузу, и уголок его губ дрогнет в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, — традиционно считают меня. Слишком много вопросов. Слишком мало готовых ответов. Слишком… не такой, как все. А ты… ты умница. Задаёшь правильные вопросы. Даже если никто не хочет на них отвечать.
Его слова не стирают усталость и страх. Но они… пробивают брешь в стене отчаяния. В них есть признание. Не как в женщине, не как в жене. А как в союзнике. В равном.
Он не отпускает мои плечи. Его прикосновение, раньше такое обжигающее и невыносимое, сейчас кажется… опорой.
— Так что, — говорит он, и в его голосе снова появляется знакомая, опасная нотка, но на этот раз она направлена не на меня, — раз уж нас тут осталось двое сумасшедших… Может, закончим то, что начали? Выясним, что же на самом деле скрывается за туманом? И за нашим безупречным королём?
— А вдруг мы найдём там то, чего не стоило? — мой голос звучит жалко.
— В одном Кайндар был прав — у нас мало времени. — Тарос пожимает плечами. — Сколько бы Рей не поднимал загривок, он не сдержит тёмных. Они всё равно придут сюда. И пустоцветы Драксена не сильно нам помогут, — он касается моей щеки ладонью, стирая сырую дорожку. — У меня всего два варианта, как можно провести время. Первый: предаться безумной страсти, нырнём на самое дно порока, чтобы тёмные сразу приняли нас за своих, — у меня вырывается нервный смешок. — А второй — сделаем то, что ты уже умеешь. Разберёмся с кризисом. Что скажешь?
— Давай попробуем, — выдавливаю я, стирая слёзы.
— Секс? — ухмыляется Тарос, за что получает по плечу ладонью.
— Найти способ всех спасти!
Глава 42
Мы остаёмся вдвоём в огромном, звенящем тишиной зале. Воздух всё ещё пахнет гневом, страхом и разбитыми иллюзиями. Я чувствую себя выжатой, но мой мозг, заточенный на решение проблем, уже лихорадочно прокручивает варианты. Мы должны что-то делать. Нельзя просто ждать.
— Так, — выдыхаю я, отступая на шаг от его прикосновения, чтобы мысли прояснились. — Значит, тёмные попытаются прорваться. Если помешаем, мы, вероятно, получим слишком много жертв, а озлобленных монстров станет только больше.
— Если позволим им прийти… то не знаем, что получится, — продолжает мысль Тарос. — Есть вероятность, что Лианор очнётся, но когда это случится — неизвестно. Да и предсказать, как на него повлияет такое средоточие тьмы нельзя.
— Нужен третий путь. Какой?
Он хмурится, скрещивает руки на груди. Усталый полководец перед картой безнадёжной битвы.
— Переговоры, — предлагаю я первое, что приходит в голову. — Выйти к ним с белым флагом. Объяснить…
— Кому? — прерывает он. — Тёмному Владыке? Сомневаюсь, что это человек, Саша. А монстры, с которыми мы уже встречались, к разговорам не склонны. Лишь к агрессии. Они не будут говорить. Вот поглощать — скорее всего.
— Тогда… изоляция? — я пытаюсь мыслить категориями сдерживания кризиса. — Мы находим способ снова запечатать его, но не в тумане, а в чём-то другом?
— Сложно, — он качает головой. — Его запечатывал сильнейший маг за всю историю. У нас нет ничего даже отдалённо похожего. Возможно, если бы у меня был шанс заставить помогать других ларианов, и то наших общих усилий не хватит, чтобы сравниться с тем, что делал один Лианор.
— Он у вас сродни божеству, — усмехаюсь я.
— Так и есть. Отчасти.
— Магический карантин? — бросаю в него новую идею, вспоминая термины из своего мира. — Создаём вокруг них барьер, но не тюремный, а… нейтрализующий. Чтобы энергия не просачивалась, но и не копилась. Такое можно?
Он смотрит на меня с долей жалости и восхищения.
— Барьер потребует… донора. Кто-то должен будет постоянно подпитывать его своей волей. Своей жизнью, в конечном счёте.
Каждый мой вариант он методично разбирает, указывая на магические, политические, исторические тонкости, о которых я не имею понятия. Я бью наугад, а он — мастерски парирует, видя доску на десять ходов вперёд. И с каждым его объяснением я понимаю что-то новое.
Тарос не просто дракон похоти, которого все презирают.
Он знает цену каждой торговой сделке, силу каждого магического артефакта в королевстве, слабости каждого лариана, тонкости придворного этикета и законы магической диффузии.
Держит в голове карту всех сил Штормлара и умудряется балансировать на острие ножа, чтобы королевство Лианора не развалилась под грузом человеческих (и драконьих) слабостей.
Другие ларианы видят только его порок и взбалмошный характер. Не видят, сколько он делает и какую титаническую работу выполняет, чтобы их мир функционировал.
И от этого понимания во мне просыпается не просто симпатия. Уважение. Глубокое, невольное.
Учитывая то, сколько работы он делает, его порок, его потребность в страсти, в острых ощущениях, в физическом контакте… может, это и вправду его способ сбросить колоссальное напряжение? Его способ оставаться живым под этим грузом? Он же не железный.
Мы перебираем варианты ещё час. И каждый раз упираемся в стену. Нет хорошего решения. Только выбор между катастрофой и кошмаром.
И тогда он произносит слова, от которых у меня кровь стынет в жилах.
— Есть ещё один вариант, — говорит он, устало сжимая виски пальцами, не глядя на меня. — Я могу попытаться вернуть тебя в твой мир. Открыть портал, используя остаточную энергию разлома, через который ты пришла. Это рискованно. Может не сработать и убить нас обоих. Но… ты будешь в безопасности. Вдали от всего этого.
Слова падают в тишину зала, как тяжёлые камни в глубокий колодец. Сначала они даже не регистрируются.
Вернуть тебя. В твой мир.
Потом смысл добирается до сознания, и внутри будто взрывается маленькая, холодная бомба.
Сперва — острая, почти детская надежда.
Мой мир. Там есть электричество, водопровод, интернет. Где нет магических тварей, говорящих кроликов и драконов, требующих влюблённости. Можно просто быть Сашей Строгановой, кризис-менеджером с плохой кредитной историей и дурацкой привычкой заедать стресс. Простота. Знакомый ад.
Но надежда прожигается дотла в долю секунды, сменяясь
