летняя картина, в которой не было места людским преступлениям и страхам. Хотя… в мире насекомых ведь ежедневно творятся убийства, просто в другом измерении. Одни пожирают других, это является абсолютно нормальным и правильным…
Тишину прервал доносившийся издалека голос:
— Господин Шэнс, вы здесь?
— Вас зовут, — сказал инспектор.
— Я догадался. Наверняка опять что-то случилось?
— Пойдёмте узнаем.
Мы двинулись на голос, продолжавший меня звать. Через некоторое время вышли на аллею, навстречу попался слуга, который тотчас кинулся ко мне.
— Наконец-то я вас нашел! Граф Лэннис хочет поговорить с вами…
Глава 37
Доктор Бэнчер вместе со мной дошел до двери в спальню отца. В смежной комнате перед ней царил беспорядок. Здесь ещё не прибирались и даже вряд ли собирались это делать в ближайшее время. Было не до этого. В глаза повсюду бросались аптечные склянки и пузырьки, скомканные салфетки… На кресле — небрежно брошенные полотенца, стулья сдвинуты с привычных мест… и вообще повсюду следы суеты и растерянности. Тут явно побывало много людей, которые бестолково метались, не понимая, чем могут помочь, или наоборот в какие-то моменты застывали в тревожном бездействии.
Одно окно было распахнуто, но все равно в воздухе витал резкий запах лекарств.
Мне тоже было здесь тревожно и неловко, да ещё и доктор Бэнчер смотрел так, словно боится каких-то опасных выходок с моей стороны. Сказал приглушённым тоном:
— Он уже примерно час назад очнулся. И почти сразу попросил позвать вас. Я против всяческих визитов и разговоров. Граф ещё слишком слаб. Но он настаивал. Поэтому легче было согласиться… Только постарайтесь не волновать его.
На лице доктора было буквально написано: “Такой негодяй как ты, способен довести до полного изнеможения больного, который и без того чуть жив. И ещё не известно, может, именно ты отравил родного отца. Я, конечно, не обвиняю тебя вслух, но всем и так известна твоя натура”.
Да, вслух он ничего подобного не говорил, однако иногда схватываешь безмолвные сигналы…
Что мне оставалось? Только ответить:
— Хорошо.
— Если вдруг ему станет хуже — сразу зовите меня. Я буду здесь.
— Да, конечно.
Доктор уселся в кресло у стены, устало откинулся на спинку и вытянул ноги.
Я тихо зашёл в спальню и остановился возле кровати. Дневной свет мягко затеняли опущенные портьеры, при таком освещении отец казался настолько бледным, что лицо почти сливалось по цвету с белоснежной подушкой. Он напоминал лежащую мраморную статую из тех, что украшают гробницы. Я видел лучшие образцы, они восхитительны, но в то же время словно окутывают и завораживают могильным холодом.
— Спасибо, что пришел, — тихо произнес он.
— Как ты себя чувствуешь?
— Немного лучше, чем вчера.
— Мне передали, ты хотел о чем-то поговорить.
— Да…
Его голос звучал глухо и слабо, совсем не так как обычно. Я присел на стул напротив кровати. В отличие от соседней комнаты, в спальне был идеальный порядок, никаких свидетельств паники и хаоса. Но все равно обстановка подавляла. Я не знал, что говорить, как держать себя, дабы не казаться бесчувственным чурбаном. Естественно, я хотел, чтобы все обошлось благополучно и отец поправился. Какими бы натянутыми ни были отношения, сама мысль о том, что можно в одно мгновение навсегда потерять их, внушала страх. Хорошо, что отец замолчал совсем ненадолго и мне не нужно было самому искать слова. Он, видимо, торопился и минутная пауза была нужна ему лишь для того, чтобы перевести дыхание.
— Послушай, Шэнс… Я хотел бы объяснить, почему уехал тогда… ещё давно.
Мне ужасно хотелось узнать ответ на вопрос: почему! Вопрос, терзавший меня много лет и не дававший покоя. Но в то же время казалось бессовестным наблюдать за тем, с каким трудом даётся отцу этот разговор.
— Может, потом? Когда ты поправишься.
— Нет, сейчас. Я… боюсь не успеть… с самого твоего рождения все казалось не правильным. Наверное, мы слишком рано стали родителями… А потом… ты рос маленьким чудовищем. Теперь я понимаю, это совершенно не твоя вина. Ребенок в таких случаях ни при чем. Это мы вели себя глупо, не могли справиться с проблемой…
Что ж, иного я и не ожидал. Сколько себя помню, вокруг витала атмосфера неправильности и непонимания, если так можно выразиться.
— С тобой не могли справиться ни няни, ни учителя, ни гувернантки… кого только мы не приглашали. Только одна Годди имела на тебя какое-то влияние. Даже убеждала нас в том, что в глубине души ты обычный ребенок. Надо лишь найти к тебе подход… Но у нас с Джейни просто опускались руки.
Я снова убедился, что тетя Годди и впрямь ко мне хорошо относилась. Жаль, показывала это только другим людям, а не мне самому.
— С каждым годом становилось все хуже. Однажды ты при гостях пробрался в бальный зал и заявил, что проклинаешь всех. Громко зачитал древнее заклинание. Вышел настоящий скандал. Это становилось уже не смешно…
Смешно точно не было. Воспоминание об этом инциденте в моей памяти сохранилось. Я тогда за что-то разозлился на мать. Кажется, повод был ничтожный. А съехавшиеся на бал гости просто мне не понравились. Припоминаю, что завернулся тогда в черный бархатный плащ, найденный на чердаке. И наизусть зачитал грозное проклятие из моей любимой ветхой колдовской книги. Ее я ещё давно отыскал на дальней полке в библиотеке и с наслаждением читал и перечитывал. Думаю, родители не подозревали, что в замке хранится подобное издание. Помню застывшие лица нарядных гостей. Видимо, мне удалось сыграть роль столь убедительно, что перевести все в шутку и глупую детскую шалость взрослым не удалось.
— На следующий день я поехал к предсказательнице Иларе, — продолжил отец. — Возможно, ты о ней слышал.
— Кто же не слышал о предсказательнице Иларе.
— Я… никогда не верил всяким предсказаниям и ясновидению. Но… считалось, что именно Илара особенная. И ни одно ее предсказание не было ошибочным… Я не знал, что ещё делать... Она почти сразу впала в транс, потом рассказала, что видела жуткую сцену. Как ты вбегаешь в гостиную и держишь в руках убитого щенка. Илара сказала, что щенок будет убит тобой. А я… дам тебе пощечину, ты отлетишь на несколько шагов, ударишься виском об угол шкафа и погибнешь на месте. Она подробно описала комнату
