доме Опекуна, с обнаженной грудью, с палкой в руках. Приспешники Хранителя пытались остановить его, угрожая силой, но он сказал только одно:
«Ты собираешься ударить ее?» — указывая на Мадонну с младенцем, вытатуированную у него на груди. Они отступили и позволили ему войти, и он избил этих двух ненормальных родителей до смерти, затем выбросил их из окна на улицу, где люди топтали их ногами, пока они не превратились в кашу.
Хранитель был в ярости, но всего полчаса спустя высшие власти города, включая дедушку Кузю, провозгласили, что Костич был прав, и порекомендовали Хранителю простое и радикальное решение: покончить с собой.
Неделю спустя управляющий фабрикой прибыл в город с намерением отомстить за своего сына. Было ясно, что он мало что знал о нашем городе, потому что он появился с бандой вооруженных придурков, состоящей из полицейских и солдат, не занятых на службе. Он нанял их для проведения карательного рейда против преступника, убившего его сына. Так вот, все они исчезли в переулке вместе со своими тремя внедорожниками. Никто ничего не видел и не слышал; они вошли в город и никогда не покидали его.
Власти некоторое время искали их: в газетах были обращения, а по телевидению даже показали жену менеджера, умоляющую всех, кто что-либо знал о ее муже, высказаться. Из этого ничего не вышло. Как говорят в нашем сообществе: «утонул, даже не оставив ряби на воде».
Всякий раз, когда я спрашивал дедушку Кузю — не прямо, конечно, а окольными путями, — считает ли он, что управляющий погиб за правое дело, он отвечал мне высказыванием, которое ему, должно быть, очень нравилось, поскольку он повторял его при каждом удобном случае:
«Тот, кто приходит к нам с мечом, от меча и умрет».
Говоря это, он улыбался мне в своей обычной манере, но с задумчивым видом человека, который хранит в себе много историй, которые он никогда не сможет разгласить.
Возвращаясь к нашей истории, мы направились к столу дяди Костича. Я шел быстро, а Мел, шаркая, следовала за мной. Дядя Костич немедленно пригласил нас присоединиться к нему. Это был щедрый жест, и мы сразу согласились.
Как раз в это время приехала тетя Катя и осыпала нас поцелуями.
«Как поживаете, сыновья мои?» — спросила она своим обычным ангельским голосом.
«Спасибо, тетя, все в порядке… Мы проезжали здесь мимо, поэтому решили заскочить узнать, как у тебя дела, и, если тебе что-нибудь нужно…»
«Слава богу, я все еще здесь со своей компанией…» — и она бросила нежный взгляд на дядю Костича.
Он взял ее руку и поцеловал ладонь, как было принято в старые времена в знак привязанности к женщине — часто к твоей матери или сестре. Затем он сказал:
«Да пребудет с тобой Иисус Христос, мама; мы дышим благодаря твоим трудам. Прости нас за все, Катюша; мы старые грешники, прости нас за все».
Это было настоящее зрелище — наблюдать за этими простыми, но яркими жестами уважения и человеческой дружбы, которыми обменивались люди столь разного происхождения, объединенные одиночеством посреди хаоса.
Тетя Катя подсела к нам. Старик продолжал держать ее за руку и, глядя вдаль, поверх наших голов, сказал:
«Моей дочери, должно быть, столько же лет, сколько тебе, ты знаешь это, Катя? Я надеюсь, что с ней все в порядке, что она нашла свой путь, и что это хороший и справедливый путь, отличный от моего…»
«И от меня тоже…» — ответила тетя Катя с легкой дрожью в голосе.
«Боже, прости меня, бедного дурака, каким я являюсь. Что я такого сказал, Катюша, да поможет тебе Бог…»
Она не ответила; она была на грани слез.
Мы могли только молчать и слушать. Воздух был полон истинных и глубоких чувств.
Что мне нравилось в этом кружке, каким бы жестоким он ни был, так это то, что там не было места лжи и притворству, косноязычию и лицемерию: это было абсолютно правдиво и непроизвольно глубоко. Я имею в виду, что правда проявлялась естественно, спонтанно, а не культивировалась или преднамеренно. Люди были по-настоящему человечны.
После короткой паузы я сказал:
«Тетя Катя, мы вам кое-что принесли…»
Мел поставила на стол маленький пакетик с растением, завернутый в старые тряпки Босии, чтобы защитить его от холода.
Она развернула тряпки, и на ее лице появилась улыбка.
«Ну, что ты думаешь? Тебе это нравится?»
«Спасибо, мальчики, оно чудесное. Я сразу отнесу его в теплицу, иначе при таких холодах…» и она ушла с растением в руках.
Мы были в восторге, как будто совершили героический поступок.
«Молодцы, ребята», — сказал нам дядя Костич. «Никогда не забывайте эту святую женщину. Один Бог знает, каково это — терять своих детей…»
Когда тетя Катя вернулась, она обняла нас, и по ее глазам было видно, что, пока она была в оранжерее, она плакала.
«Ну, чем мне тебя сегодня накормить?»
Вопрос был почти излишним. Все, что она готовила, было восхитительно. Недолго думая, мы заказали превосходный красный суп со сметаной и хлеб из твердых сортов пшеницы. Это был хороший хлеб, черный как ночь.
Она принесла нам полную кастрюлю и поставила ее на середину стола; суп был таким горячим, что пар поднимался столбом. Мы наливали себе большой половник, затем добавляли в наши блюда по ложке сметаны, которая была жесткой и желтоватой из-за содержащегося в ней жира. Мы взяли кусок черного хлеба, намазали его чесночным маслом и отправились восвояси: ложка супа и кусочек хлеба.
В таких случаях Мел был способен самостоятельно опорожнить целую кастрюлю. Он ел быстро, в то время как я жевал медленно. Я всегда полностью отдавалась наслаждению от этого блюда, и часто, когда я крутила половник в кастрюле, чтобы взять вторую порцию, я слышала, как он печально постукивает о пустые стенки. В эти моменты я испытывал сильное искушение разбить половник о голову моего ненасытного товарища.
После того, как я съел этот суп, я всегда чувствовал, что мне дали новую жизнь; поток положительных эмоций растекался по моему телу, и мне хотелось лечь в теплую, удобную кровать и проспать десять часов.
Но уже через пять минут подали второе блюдо: картофель, запеченный с мясом в духовке, который плавал в растопленном жире и обладал ароматом, проникающим прямо в сердце. И, как обычно, к этому блюду были поданы три традиционных блюда. Капуста, нарезанная длинными тонкими полосками и маринованная в соли, — довольно вкусная. Мой дедушка говорил, что они были естественным лекарством от любой болезни, и что
