их с запястья и сунул в карман.
Сначала из-за портьеры доносился лишь неразборчивый шум. Она покачивалась и колыхалась, когда доктор Якобс или Г. М. задевали ее плечами. Потом Сай начал различать отдельные фразы:
– Мне это не нравится. Дигиталис!
– Сколько, сынок?
– Одну сотую грана.
Наступила долгая пауза. Казалось, время застыло.
– Кислород! Продолжаем искусственное дыхание.
Слабое шипение кислородного баллона в ушах Сая отдавалось глухим шумом, будто где-то рядом работали гигантские кузнечные мехи. Откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза, он попытался представить, где именно над вокзалом расположена эта студия.
Высокие окна, должно быть, выходят на другую сторону крыши, к Сорок второй улице и парку, который тянется до Четвертой авеню. Если пройти по Четвертой авеню примерно до Двенадцатой улицы, там начинаются те самые букинистические лавки, которые так любил и Мэннинг, и он сам.
Владельцы этих лавок – как и тех, что на Чаринг-Кросс-роуд, – не беспокоят вас и не задают лишних вопросов. Можно копаться в книжных развалах, сколько душе угодно, пока взгляд наконец не зацепится за нужное название, строку, обрывок стихотворения…
Любовь, ты полуангел, полуптица…[45]
Черт, опять Браунинг.
Сай бросил взгляд на Кристал. Она выглядела замерзшей и одинокой, и ему вдруг стало неловко. Он подошел, сел рядом и усадил ее себе на колени. Она не сказала ни слова, только обняла его за шею и положила голову на плечо. Так они и сидели, пока Джин спала, а Боб все так же мерил шагами комнату, не расставаясь с холстом.
Один раз он остановился и посмотрел на них ввалившимися глазами.
– Половина восьмого, – сказал он странным голосом. – Именно в это время вы с Г. М. отправились на поле, верно?
Сай рассеянно кивнул, не особенно вникая в смысл вопроса.
Кислород. Снова и снова. За окнами сгущалась ночь, и свет ламп становился ярче, а лица – четче. Сквозь верхние окна в эту комнату, должно быть, по утрам попадают первые рассветные лучи. Сай слышал, как тикают в кармане его часы.
Постепенно шипение кислорода стало тише, а потом и вовсе прекратилось.
Из-за портьеры донесся приглушенный шепот. Казалось, переговоры никогда не закончатся. Наконец полог приоткрылся, и появился сэр Генри. О состоянии великого человека лучше всего говорил тот серьезный вид, с каким он надел шляпу и уже было направился к выходу… но вдруг спохватился, остановился и обернулся.
– Все в порядке, сынок, – хрипло сказал он Саю. – Она будет жить.
Сай почувствовал, как от долгой неподвижности затекли руки, спина, плечи. Кристал молча соскользнула с его колен. Боб застыл с открытым ртом.
И тут раздался пронзительный телефонный звонок.
– Заткнись! – рявкнул Г. М., круто развернувшись к телефону. – Даже не подумаю отвечать!
Но доктор Якобс уже поднял трубку. Через секунду он выглянул из-за портьеры.
– Это вас, сэр Генри, – сообщил он. – Похоже, сам окружной прокурор. Звонит из Мараларча.
– Байлз, а? И что этой гадине от меня понадобилось?
Смуглый доктор Якобс, только что выигравший почти безнадежную схватку с аконитом, и сам был на пределе.
– Насколько я понял, – хмыкнул он, вытирая лоб носовым платком, – окружной прокурор собирается упечь вас за решетку. На вашем месте я бы с ним поговорил.
Сай достал из кармана часы и с удивлением обнаружил, что было всего пять минут четвертого.
Г. М. не спеша, как тигр, направился к телефону.
Из трубки раздался голос Байлза – убийственно холодный:
– А теперь слушайте внимательно…
– Это ты слушай! – взревел в ответ Г. М., но затем сменил тон. – Знаешь, Гил, у нас тут случилась довольно скверная история, и старик сейчас не горит желанием мериться силой. С тех пор как мы узнали, что Фред Мэннинг умер…
Последовала такая долгая пауза, что впору было решить, что оборвалась связь.
– Мэннинг? – переспросил Байлз с подозрением и явным испугом. – О чем вы говорите? Мэннинг пока живехонек.
На этот раз замолчал Г. М.
– Мэннинг жив? – наконец произнес он.
Из студии донесся грохот, будто кто-то уронил тяжелую картину в деревянной раме. Раздался женский крик – кажется, Кристал.
– Когда мы приехали, – продолжал Байлз, – горничная сообщила, что он вне опасности. Так сказал доктор Уиллард. Ему, конечно, придется несладко, и лихорадка так просто не отступит, но через месяц он встанет на ноги. Если кто-то за него беспокоился…
Г. М. опустился на край кровати, где, укутанная одеялом до подбородка, лежала неподвижная фигура.
Следует признать: старый грешник проявил сентиментальность. Он протянул руку – Г. М. скорее умер бы, чем признался в этом, – и мягко погладил лежавшую в забытьи женщину по плечу.
– Это хорошая новость, – сказал он в трубку. – Действительно хорошая.
Он прикрыл ладонью микрофон и крикнул в студию с видом человека, который никогда и не верил в трагедию:
– Я же говорил вам! Этот простофиля Стаффи вечно все путает!
Из трубки вновь повеяло холодом.
– Что вы там делаете в три часа утра? – мрачно осведомился Байлз.
– Ну а ты что там делаешь в три часа утра?
– Я приехал сюда, – с убийственной любезностью ответил Байлз, – исключительно ради удовольствия вытащить вас из постели. Не удержался. Захотел лично сообщить, сколько времени вы проведете за решеткой.
Г. М. прищурился:
– Думаешь, сможешь засунуть меня в кутузку, а?
– В данный момент, – процедил Байлз, – я лелею свой гнев, чтобы он не остыл. Оформляю документы.
Г. М. сжал трубку и медленно опустил ее, словно сжимая горло обессиленного врага.
– Предупреждаю, Гил! Если ты…
– Значит, сейчас вы находитесь в квартире настоящей Айрин Стэнли? – Голос Байлза сорвался: – Вы даже не представляете, что я с вами сделаю! Немедленно возвращайтесь в Мараларч!
– Постой! Случилось что-то еще?
– Еще? – простонал Байлз. – Приезжайте немедленно!
Глава семнадцатая
Было еще совсем темно, когда большая желтая машина с Джин, сладко посапывающей во сне на заднем сиденье, выехала из Нью-Йорка. Боб решил остаться с матерью.
Сай сидел за рулем, Кристал – между ним и сэром Генри. Они остановились лишь однажды, чтобы купить утренние газеты, которые потом бросили на заднее сиденье. Вдоль Вестсайдского шоссе тускло горели фонари, а река дышала предрассветным туманом.
За всю дорогу не прозвучало и десятка слов, но и водитель, и пассажиры были переполнены счастьем.
Глаза сэра Генри Мерривейла за огромными стеклами очков блестели бодро и сосредоточенно – и в то же время с заметным злорадством. Сай Нортон, напротив, был замкнут и отрешен, словно снежная вершина пика Дарьена[46]. Кристал, убаюканная ровным гудением мотора, дремала, склонив голову ему на плечо.
Когда они добрались до Мараларча и свернули с Денфорд-авеню на Элм-роуд, небо стало призрачно-серым, а темные силуэты по обочинам обернулись деревьями. Утренняя свежесть пробирала до костей. В тишине сонной улицы тарахтенье мотора казалось оглушительным. Автомобиль проехал мимо длинного белого дома и свернул на подъездную дорожку.
Несколько окон справа и слева от парадного входа были освещены. Г. М. кивнул в сторону библиотеки:
– Он там, сынок.
– Наверняка, – откликнулся Сай. – С наручниками наготове.
В библиотеке, окна которой выходили и на дорогу, и на задний двор, их действительно поджидал окружной прокурор Гилберт Байлз.
Усталым он совсем не казался. Редкие черные волосы, зачесанные на куполообразный череп, живые темные глаза, острый подбородок и кривая
