Так ему деваться было некуда, и он знаешь что?.. Так жизнь дорога стала, что побежал по воде…
Истекающего Сиропом снова скрючило от смеха, и в этот раз он бессильно опрокинулся на песок. Жигалан утомленно вздохнул.
— Ха-ха!.. ХА-ХА!.. По воде побежал, понимаешь?.. Мы его спрашиваем, а где раны от ногтей, а он, не моргнув, мол, уже затянулись… Ха-ха-ха!..
— Зачем он это делает? — вырвалось у Жигалана. — Неужто он и впрямь думает, что в это хоть кто-то поверит?
— Да кто ж его знает, — посерьезнел молодой воин. — Может, он и сам прекрасно догадывается, что в эту чушь никто не верит. А может, ему попросту доставляет, как мы притворяемся, будто слушаем его истории всерьез. А может, так он проверяет нашу лояльность из раза в раз. Проверяет, насколько безупречен его авторитет, а там, где раздастся смех — там, значит, и трещит по швам его владычество… Там и надо, значит, молотком пройтись, чтоб выправить слабые звенья… Все мы помним Чунгу, Спящего на Острие… Но немудрено, что от вида его молодовок с Материнского Дара члены становятся длиннее, а память — короче… А соперники Врущему Всегда не нужны…
— Да какой из меня соперник, — пробормотал Жигалан, украдкой покосившись на девочку. Та все еще возилась в стерне и на них внимания не обращала. — В жерло женщин…
Истекающий Сиропом поднял на него палец и солидарно им потряс.
— В точку, Жигалан!.. Прям в самый глаз Пожирающему Печень угодил, — такое имя воины дали ссохшемуся дубу на манеже, в который они на спор швыряли ножи. — Время не щадит нас, Жигалан. Уже не так смотрим на женщин. Эх, больно мне на все это смотреть…
Бьющий в Грудь промычал что-то невнятное, мол, он разделяет тоску, нахлынувшую на молодого воина. Тот все еще огорошено сидел на песке, свесив руки с раздвинутых коленок. Ушел бы он уже наконец…
— Или может, — вдруг с улыбкой поднял голову Истекающий Сиропом, — у нас просто вкус стал утонченнее?
Молодой воин легко вскочил на ноги и шагнул к Жигалану вплотную.
— Вот я все не пойму, чего ж наш легендарный Бьющий в Грудь нашел примечательного у этой изгаженной скалы, а? — он отшагнул от него и стал как бы примериваться взглядом к обстановке. Его глаза не задержались на пыльном перекрестке. Голова медленно поворачивалась, игнорируя дорогу, кровавого цвета утес, жухлый кустарник, пока наконец его лицо не замерло прямо напротив стерни, где сидела девчонка.
— О!.. Так вот чем замечательна эта изгаженная скала… Отсюда открываются изумительнейшие виды на… — глаза воина деланно округлились. — Не-е-ет… Нет, что вы… Наш Бьющий в Грудь не стал бы класть глаз на недозрелого ребенка, нет…
Жигалан отвечал на его кривляния каменным лицом.
— Нет, в такую историю я не поверю, — замотал головой Истекающий Сиропом. — У Врущего Всегда байки звучат правдивее… Но жерло меня поглоти, я ведь даже ума не приложу, чем еще можно заняться у этой изгаженной скалы…
— Ты прав, заняться здесь нечем, — выдавил Жигалан. — Именно поэтому сюда никто и не придет, чтобы меня доканывать… Как видно, я ошибся.
Истекающий Сиропом изобразил обиду.
— Как акинаком в сердце, брат… Но всем нам порой нужно побыть наедине, тут соглашусь!.. Дома, поди, тебе мозолит глаз сынишка с россказнями, как на границе, где он стоит, опять ничего не произошло… От скуки сдохнуть можно!.. Но вон та малышка, готов поспорить, сумеет как надо развеселить…
Жигалан стиснул челюсти.
— Что ты несешь⁈ Она ж еще дитя… У нее еще зубы то не все выпали…
— Так в этом и весь сок, — глаза молодого воина похотливо зажглись. — Ее кожа так вкусна и податлива, как мякоть крокодиловой груши в садах Материнского Дара… Девчата как-то поделились со мной ей… К слову, не только ей, а-ха-ха…
— Забудь эту девчонку, — отрезал Жигалан. — Придет время, и ее заберут к Бидзиилу. А тот берет только нетронутых…
— Врущий Всегда со своим то гаремом не справляется, а ты еще и новых ему подыскиваешь? Ну уж нет… Я даже отсюда носом чую, как одурительно благоухает ее тайная сладость… И весь ее сироп, похоже, достанется мне, — облизнулся Истекающий Сиропом и направился было к стерне, как ладонь Бьющего в Грудь тяжело легла на его плечо.
— Брат, — надтреснуто произнес тот, из последних сил удерживая себя в руках, — мы же не зверье… Не надо портить девочку…
Напрягшийся было воин заглумился.
— Брат, ты еще зиму попроси не приходить, а нашего вождя — не пердеть. Так кто же тогда ее испортит? Замечающий Красоту? Он по старушкам больше… Бидзиил? Я уже сказал, что этому недорослю свой член бы для начала научиться в руках держать… А может, ты?
— Стал бы я просить ее не трогать, если бы сам хотел…
— Вот именно, что стал бы, — без улыбки ответил Истекающий Сиропом. — А чего ж тогда ты не стоишь на страже девственности других детишек, что прямо сейчас оттопыривают свои юные прелести на других участках плантации?
Жигалан не нашелся с ответом.
— Так и что? — ждал молодой воин. — Не хватает тебе ног, чтоб уследить за остальными? А может, просто на других твоя мораль не распространяется? Вот, пойду я сейчас к дочке Валенны — та наплодила их, всему нашему взводу хватит, — так и что? Ляжет ли тогда мне на плечо твоя осуждающая длань?
Бьющий в Грудь пожевал своими растресканными от солнца губами и смачно сплюнул.
— Чего ты хочешь от меня?
— Признания, — осклабился Истекающий Сиропом.
— В чем?
— В любви, — воин распростер руки, будто призывая того обняться. — Но не ко мне. В твоей любви к братству я не сомневаюсь, как некоторые… Пока что не сомневаюсь… Но я желаю слышать, как ты выскажешь мне ту грязь, за которую так любишь осуждающе поглазеть на остальных…
Жигалан покачал головой.
— Не ведаю, о чем ты…
Воин замедленно перевел свой взгляд на девочку в стерне, и его губы тронула хищная улыбка.
— Брось, мы тут все свои. Никто тебя за это не осудит. Просто признай, что положил на нее свой глаз, а я в свою очередь признаю, что у тебя губа не дура, дам пару советов, как заставить ее течь, а затем уйду… Уйду, и больше не стану вам мешать, портить романтику… Просто признай…
— Признаться в том, что я урод, заглядывающийся на незрелого ребенка? — рассвирепел Бьющий в Грудь. — Вы все настолько зажрались женщинами? Может, когда вам и дети наскучат, начнете уже засматриваться друг на дружку? Мне и тогда что ли придется вам подыгрывать, чтобы не прослыть предателем
