От нечего делать он порой подымал над головой камни и даже целые глыбы, да те, что побольше. Те немногие мальчишки, что с ним эпизодически дружили, пытались за ним повторять на спор, но безуспешно — один даже расквасил себе плечо, когда его локоть под тяжестью предательски подвернулся.
— О какой силище вы говорите?
Мужчина с теплыми глазами ему ответил.
— Ну, смотри сам… Наша братия, да и остальные рудокопы тоже, только и делаем, что колем плиты, роем подкопы, штреки, строим шахты, обеспечиваем к ним доступ. Ищем руду, в общем. А как найдем, копаем, а носильщики на подхвате несут ее обогатителям или сразу на плавильню. И иногда бывает так, что натыкаемся на непроходимые точки. Вот руда за ними есть, зуб даешь, но пройти никак… Ничего их не берет!.. Но на наше счастье, в карьере есть такой человек, как Водэтода… Непонятно вообще, почему он носильщик, а не рудокоп…
— А мне вот другое непонятно, Поганьюн, почему он вообще не воин⁈ — вставил свою лепту другой горняк. — Дай ему акинак, так он в одиночку все границы зачистит, как пить дать…
Поганьюн улыбнулся на это своим тонким ртом, но нечто истерическое промелькнуло на его лице, за то что его перебили.
— Так вот, стоило нам только наткнуться на непроходимую точку, как звали его, и в течение дня он ее ломал… — продолжал он. — А стоять рядом с ним в этот момент, да даже просто находится в одном помещении, невозможно… Сначала он закатывает балахон на одной руке, а под ней эта чугунная глыба… Одному Отцу известно, сколько она весит… Вынимает клин из пазов, и эта штука грохается оземь так, что все сотрясается… Разминает ее так спокойно, не торопясь…
Увлекшись, Поганьюн даже сам вытянул руку вперед, сжимая и разжимая пальцы, а мужики смотрели на него, разинув рты.
— А потом берет кирку. Но не нашу, а особую. Обычная кирка разлетается в щепки от одного его удара. Помню, как в каждого из стоящих повтыкались щепки, я там стоял… Вот, — он протянул над корытом ногу, указывая на какой-то шрам, больше похожий на ожог, — у него не кирка, а молот, что отлит из прокаленного на много раз железа. Так вот берет он его в правую руку, а та ведь без чугунной глыбы у него начинает порхать, как крыло сойки, быстро-быстро так… И как начнет лупить по камню, так аж ноги у всех присутствующих подкашиваются… Невозможно рядом стоять… Будто тебе по морде прилетает, а не по плите… Жутко, в общем, — Поганьюн утер нос рукой, — но к вечеру появляется проход.
Горняки помолчали, запивая услышанное водой из кувшина и передавая его по кругу.
— Н-да, жаль что он не играет в муджок… Вот это было бы зрелище, все бы от него летали…
— А как играют в муджок? — заинтересованно спросил Вохитика. Мать ни разу не брала его с собой на игру, даже когда вождь наказывал присутствовать в зрительских рядах всему племени. Слишком много насилия, как считала Колопантра, для глаз ее любимого и неиспорченного сына.
Но Вохитике никто не успел ответить.
— А он в голову ужаленный, потому и не играет, — повысил голос Поганьюн, приковывая к себе внимание. — Хотя те, кто играет, тоже ужаленные, но это уже другой разговор… Против Отца ничего не скажу, но чтоб быть настолько повернутым на служении железу… Не знаю… Вот как тебя зовут, новенький?
— Вохитика.
— Ага… Вот стал бы ты обвешиваться весь железом — на руки, на ноги, на плечи?.. И это еще поверх обязательств носильщика, в братии которых он как раз и состоит… Ходит с железом, гремит и пыхтит, а сверху на нем еще скальные плиты и в руках сани с рудой. Вот зачем он это делает?
— Егон мне рассказывал, зачем… — сказал другой горняк.
— Это тот, с перебитой ногой, что среди обогатителей затесался?..
— Он самый. Этот гигант ему ногу то и перебил. Спорили об Отце или о чем-то в этом духе, так Егон сказал… Говорит, это он так дань уважения Отцу преподносит, нося его, и спя и гадя с ним на плечах… А Егон ему сострил, мол, с двумя женщинами, сидящими на его плечах, тот смотрелся бы на карьере куда лучше, чем с чугунной колодой… Ну и по итогу ноги считай лишился…
— Сколько он тут уже зим?
— Да кто знает? Он в балахоне вечно ходит, даже лица не видать, так рубежей на плече и подавно…
— А вы не думали, — поделился догадкой один горняк, — что этот ваш Водэтода попросту на воинов насмотрелся, и тоже решил себе кирасу сообразить? Думает поди, что будет так расхаживать по карьеру, и тогда Бу-Жорал его заметит и передаст вождю, а тот его в свою личную гвардию пристроит…
— А задаром его туда что ли не пустят? Мне кажется, он если захочет, и сам туда придет без приглашений… Эх, хорошо вождю, наверное, что этот повернутый только о железе думает… А то точно бы его выпнул из Скального дворца, и войной на каннибалов бы нас уже, наконец, погнал…
— Упаси нас Отец… Пока Пу-Отано держит наше племя в кулаке, я спокоен… Против каннибалов мы не вывезем… И против Грязи под Ногтями тоже. Как он ловко их стравил, вождь наш, чтоб только нас не втягивать… За нас, мужик.
— Чего ты мелешь про ногтевую грязь?.. С чего бы нам с ними не справиться? Они ж мужеложцы все…
— Вы на складе с освобожденным Отцом вообще бывали хоть раз? — с вызовом спросил Поганьюн. — Там выплавки лежат в ряд, выглядят, как акинаки наших воинов, только не заостренные по бокам и длинные, с три старика Арно, если не больше… Я говорил с Ил-Резоной, тот сказал, что освобожденному Отцу все равно, что с ним будут делать, главное, не в землю обратно совать… А вот Грязи под Ногтями не все равно, им вечно нужны все новые и новые акинаки в сражениях с Пожирающими Печень… Вот пудлинговщики и куют им заготовки сразу в такой формовке… Но вы знаете, сколько одна такая балда весит?.. Боваддин еле удержал двумя руками, а я так вообще поднять не смог… Слыхал, что только гиганту в железе удалось удержать эту балду в вытянутой руке. Да и то, я сам не видел… И вот, спросите себя, как должны выглядеть эти Грязь под Ногтями, если этими штуками они вовсю мочатся с людоедами?.. И почему они этими хреновинами их до сих пор не поубивали?.. Мое
