из проема штольни пробивался слабый свет, и мужчины плелись на него, как уморенные мухи. Шутник замыкал эту вереницу. Оглянувшись на Вохитику, он удивился.
— А ты что, не пойдешь? Празднества не любишь?
Празднества Вохитика любил. Его живот голодно урчал. Заметив, что в нише все оставили свои личные вещи, он решил последовать их примеру. Спрятав пимак в торбу, он нагнал остальных. Узкая штольня с неохотой испражняла мужчин одного за другим. Показавшись из нее последним, Вохитика сощурился от рези, вызванной солнечным светом.
Карьер был еще больше, чем он представлял ночью. Наверное, похожим образом чувствовал себя мелкий муравей, застывший между Прощающими Холмами. Но поужасаться зрелищем им всем толком не дали. Вчерашний коротышка, еще более безобразный при свете дня, сердито ковылял к ним по склону. Его правая рука сжимала узловатую жердь.
Мужчины не стали дожидаться, когда он подойдет, и схватились кто за что — за осколки скальных плит, за кирки, за ломы и ваги, прислоненные к стене, кто-то обхватил корзины с рудным шлаком и с кряхтением взгромоздил себе на плечо. Все были в набедренных повязках, а вот наспех сплетенное тряпье и лохмотья на костлявом туловище были далеко не у каждого. Головы почти у всех были очень коротко и неровно обриты. Те, у кого руки остались пусты, уверенно расходились к явно ожидающим их делам. Все знали, что делать, кроме Вохитики.
Коротышка заметил, что он бездействует, и начал ему что-то яростно кричать. Парень развел руками.
— Что мне делать?
Надзиратель со злостью треснул жердью об камень и заорал на незнакомом наречии пуще прежнего. Вохитика в отчаянии дернулся к проходившему мимо него тощему мужчине с вагой под мышкой.
— Что нужно делать, подскажи, прошу…
— В жерло катись, — процедил он, даже не замедлив ход.
— Ху-гайа-а⁈ Ханчхора вуйа-а!.. — надрывался коротышка, сжимая жердь в ладонях так, будто собираясь ее сломать пополам. — Ху-гайа-а!..
В плечо Вохитики кто-то ткнул тяжеленный куль с железными клиньями.
— Неси за мной.
Это был шутник. В его ладонях был молот из деревянной чурки и две кирки. Парень поплелся со спасительной ношей в руках вслед за ним, подальше от полоумного надзирателя. Но тот уже заткнулся и только провожал их мутными глазками.
— А где празднество? — глупо спросил Вохитика, заподозривший, что над ним вновь пошутили.
— Скоро будет.
— А в честь чего?
Шутник покосился на него через мясистое плечо. Дневные лучи упали на его морщины и мелкие следы ожогов на потрепанной щеке.
— В честь того, что гора, под которую роем, еще каким-то чудом не обрушилась на наши криво обкромсанные головы. В честь того, чтобы у Подлого кряжа грунтовую плотину наконец прорвало, и болотных рудокопов всех бы до последнего затопило. В честь того, чтобы нам сюда начали ссылать на подмогу сладеньких девочек. В честь нашего ненаглядного вождя, чтобы был счастлив, а то как не покажется народу, так вечно скорбь на лице. В честь его легендарной задницы, о которой столько слухов, чтобы она поменьше трещала, а то по колебанию в камне даже здесь слышно, очень мешает спать… Сколько тебе еще предлогов нужно? Бери любой и чествуй его с улыбкой…
— Но как чествовать? Все же за работу взялись…
— Так работа — это и есть празднество, — шутник замер на повороте и окинул Вохитику выпученным взглядом. — Или хочешь поспорить? Ты всерьез думаешь, что работать сюда пришел, а не развлекаться? Тогда лучше сразу разбегись и прыгни головой об скальную плитку. Но только об ту, которую я укажу, а то сколько в эту сволочь клиньев уже вбил, и деревянные колья водой смачивал и мочился на них, а ей все равно…
Вохитика не нашелся что ответить. Шутник самодовольно хохотнул и пошел дальше. Паренек еле поспевал за ним.
— Меня звать Вохитикой, кстати… А тебя?..
Шутник снова развернулся к нему, но уже без усмешки.
— Да плевать как тебя звать! Твое дерьмо от этого не станет вонять как-то иначе по сравнению с моим и любым другим… Все мы здесь на одно лицо, и имена нам ни к чему… Клинья, — он с силой ткнул задубевшим от грубого труда пальцем в куль в руках Вохитики, — вот твое имя до тех пор, пока не понадобится что-то другое…
— Здесь у вас должен быть Вугулай, друг моего отца, — неуверенно проговорил паренек.
— Должен быть, — передразнил шутник. — А вот по его заверениям, он должен быть не здесь, а в Материнском Даре, на пару с Побеждающим Всегда с девчатинкой на шее в водичке плескаться… Но оно и к лучшему, знаешь ли, что он здесь, а не там… Вугулай, а-ха-ха… Увидь я это зрелище, и мой аппетит бы умер окончательно. А тут и без этого его не разгулять с тем шлаковым дерьмом, которым нас потчуют… Так и что, твой папаша тебя сюда пристроил, да?..
— А что в этом плохого? — насупился Вохитика.
— А что хорошего? Изверг он у тебя. Либо просто сам здесь никогда не был. Да и ты надолго не задержишься, если будешь много болтать, как сейчас… Болтунами мы тут доменную печь топим… Пламя от них бьет так, что до неба дотягивает и его подпаливает, пади оно уже в клятое жерло всем нам на головы… Чего встал⁈ Тащи клинья туда!.. И под ноги смотри, а то если полетишь с ними, снова их со всего карьера в куль придется собирать…
Вохитика захлопал ртом от подступающего гнева, но не знал, чем ударить в ответ. А еще он не знал, что именно в словах шутника его задело. Но не было никаких сомнений, что ему грубят. Как бы поступил отец на его месте?
Сурово нахмурившись, Вохитика поволок ношу вдоль отвесной стены, придерживаясь ее как можно ближе — выступ был тесным, с каждым шагом склон под ним отдалялся все дальше, и Вохитике не хотелось думать о том, как долго он будет падать, если оступится.
Шутник дождался, когда он доставит ношу на место и вернется.
— А теперь дуй обратно и тащи сюда все пустые корзины и волокуши, которые только отыщешь. Если надо будет, отбери у других. Вот, — он протянул ему кирку. — Не захотят отдавать, бей их в висок острым концом, а затем вот так боком подставься и с размаху бросай тушу оземь через плечо, ну или через бедро толкай, если силенок не хватит…
Глядя на округлившиеся глаза Вохитики, он зареготал от смеха.
— Отец нам свидетель, ты мне нравишься, шкет… Давай уже, ступай, а как закончишь, глядишь, и за кирку подержаться
