постарше поговаривали об играх другого рода, которые можно застать, если решиться покинуть жилище в ночное время, но Вохитика так и не отважился — его мать спала уж слишком чутко, чтобы суметь выскользнуть из дома незаметно. Конечно, можно было послушать истории об этом из чужих уст, но у Вохитики практически не было друзей — мать была против его общения с подростками из неблагополучных семей. А их племя, как известно, в основном из неблагополучных семей и состояло.
Но зато он уже успел пресытиться другими историями — не от сверстников, а от своей матери, об отце его старшего брата. Тот был стрелком дичи еще до появления каннибалов, любил охотиться в одиночку и подолгу исчезал, оставляя свою женщину без сна, но каждый раз возвращался с широкой улыбкой и завидной добычей. Само собой, военное положение не смогло удержать такого человека в плену красных скал надолго — его тело нашли неподалеку от поста Смотрящих в Ночь, а изделиями из его костей молодой и талантливый Брюм сумел тогда вызвать слабую улыбку на лице безутешной женщины. Шезлонг из шкуры вожака толсторогов и хребта и ребер самого охотника, что его однажды поверг, уже давно искрошился и облез, а память о погибшем муже уже давно сменилась редкими приступами сожаления о том, какой же ошибкой было связываться в свое время с таким недоумком.
Брюм же частенько делился своими подозрениями вслух, что самоуверенность Венчуры, унаследованная от его отца, точно так же рано или поздно не доведет его ни до чего хорошего — он так же падет смертью глупых и храбрых, а его близким будет о нем тошно вспоминать. Но хорошо, если все ограничится только воспоминаниями…
Как бы не вышло так, что своей бравадой и заигрыванием с вождем он и семью свою утащит в жерло следом…
* * *
На Кровоточащий Каньон наваливалась тьма, ветер замолкал, вонь тяжелого угля и рудной гари улегалась, а люди позакрывались в своих шалашах и мазанках. Тишину беспокоило разве что позвякивание доспехов на крупных телах патрульных. Свет, по обыкновению, остался только на черном небе, где тлели недосягаемые землей искры, да в глубоких недрах Скального Дворца, где жила Путеводная Искра.
Но в этот раз свет также украдкой лился и из окошка просторного хогана, где жила одна добропорядочная семейка. Пламя в старом камине плясало, отбрасывая причудливые тени на разгораживающие пространство звериные шкуры. Брюм восседал на топчане, пыхтя курительной трубкой, а Колопантра суетилась, собирая Вохитику в дорогу.
Венчура не удосужился вернуться домой к вечеру на провожание своего брата. Возможно, ему хватало наглости верить, что семья его послушалась, и никаких проводов не предвидится. Но он ошибался. Как всегда и во всем.
— Вот, возьми, — Колопантра всучила сыну тугой мешочек с прожаренными зернами маиса, — если проголодаешься, грызи их потихоньку, чтобы другие не видели…
— А если увидят? — неловко спросил Вохитика.
— А если увидят, будь воспитанным, предложи угоститься, — наказала ему мать. — Но я же не для того каждое зернышко тебе перебирала, чтобы какое-то грязное мужичье его за раз все в рот закинуло… Так что ешь потихоньку…
— Колопантра, — кашлянул Брюм. — Думаю, он разберется сам.
Мать обняла сына, как в последний раз, и разрыдалась.
— Мы будем навещать тебя при любой возможности, будем приносить еще твоих любимых лакомств. Молю тебя, будь хорошим!..
— Колопантра, — снова вмешался отец. — Там не со всеми ребятами следует быть хорошим. Просто держись от таких подальше, вот и все, сынок…
— А если они будут к тебе лезть, просто улыбнись им, — дала ему совет мать. — Вот просто улыбнись, и тогда тебе тоже ответят улыбкой, вот увидишь…
Закинув за спину походную торбу и сунув за ремень пимак из бедренной кости его дедушки, Вохитика поплелся вслед за Брюмом к Волевому перевалу.
— Людям не понравится, если Говорящий с Отцом на их глазах определит тебя в ту братию, которую ты сам захочешь. Все начнут просить того же, — так объяснил Брюм то, почему они сейчас крались в потемках, подобно разведчикам Пожирающих Печень, вместо того, чтобы торжественно и с гордо поднятой головой шествовать к алтарю днем с прошением во всеуслышание вернуть долг железу.
— Но люди ведь даже не узнают, что я пошел отдавать долг…
— Не переживай, мы договорились с Матаньяном-Юло, — успокоил отец. — Утром он будет проводить служение у алтаря, и между делом поведает своей пастве об одном славном юнце из почетной семьи, которого настолько проняло идеей послужить Отцу, что он не стал дожидаться первого крика Посланника Зари и прибежал посреди ночи к жрецам с мольбой пустить его на карьер немедленно… Так тебя зауважают даже еще больше.
У Сумеречного прохода они свернули к высокому предгорью, а за ним шел выработанный коридор огромного размаха, выдолбленный многочисленными кирками за множество зим. Смотрящие в Ночь молча таращились на них с выступов, следя за каждым шагом.
— Волевой перевал, — шепнул отец Вохитике. — Чтобы его самостоятельно пройти, нужна воля. Ведь не каждый день ты решаешься пожертвовать на что-то тринадцать зим из своей жизни…
Коридор завершился крутым витком, и перед Вохитикой предстало небывалое зрелище, которое он, живя в тесном каньоне и спя в маленьком хогане, никогда не смог бы себе вообразить.
Перед ним мерно и глубоко дышала настоящая пропасть, необъятность и толщь которой можно было прочувствовать даже в кромешной тьме, оголенными участками кожи. Вдоль нее по правую руку тянулась могучая и изрытая, словно шершнями, скальная гряда — она стояла и высилась над пропастью, как Колопантра над спящим Венчурой, и угнетала ее своей длинной, густой тенью и непробиваемостью.
Вохитика шагнул к краю обрыва и волосы на его затылке зашевелились. Пропасть в несколько крат превосходила церемониальную арену, на которой вчера танцевал его брат. Тьма и марево тяжелой пыли скрывало ее глубь и противоположный край — если тот вообще был…
— Вот такое место, сынок, — выдохнул отец рядом с ним. Представшая перед ним картина впечатлила его не меньше сына. — Когда будешь спускаться и подниматься по уступам, держись как можно ближе к стене, понял?..
Позади них зашаркали чьи-то шустрые ноги. Повернувшись, Вохитика увидел самого маленького мужчину, какого только можно было повстречать в племени. Но несмотря на свой рост, тот был широк, тяжел и сердит. Подойдя к ним вплотную, он сжал пальцы на плече Вохитики и спросил у Брюма что-то на неведомом им наречии.
— Что? — непонимающе переспросил отец.
Коротышка повторил свой вопрос раздраженнее. На Вохитику, которого продолжал держать за руку, как непослушную лошадь, он даже не смотрел.
