рявкнул Матаньян-Юло, и к юноше тяжеловесно шагнули гвардейцы вождя. Посланник Зари прервал стук. — Мы здесь не у прилавка стоим, чтобы торговаться, у кого предложение повыгоднее!.. Мы стоим у Железных Мощей, и говорить с ними можно только на их языке!.. Ты будешь продолжать? Если тебе больше нечего продемонстрировать Отцу, так уступи место следующему…
Гвардейцы выглядели крупнее мохнатых бизонов, необъятную шкуру которых Венчура видел на прилавке как-то раз. Громко лязгнув доспехами, они шагнули к нему еще ближе, и парень сердито ткнул железный прут в ладонь подошедшего Глогода.
Увалень даже не стал дожидаться, пока Голос Отца начнет отбивать ритм. Он яростно замахал руками и забарахтал ногами, будто его ужалил скорпион. Прут врезал по рудной глыбе с такой силой, что вместе с искрами выстрелил сноп черных крошек.
— Вот это да-а-а!.. Вот это… Да!.. — кричал пораженный Матаньян-Юло. — Какое богатство духа, какая чистота и сила… В таком неприметном мальчишке… Кто мог подумать, святые кости, что он творит… А-а-а!..
Глогод рвал и метал, и чуть ли уже не падал от головокружения. И таки упал. Но тут же закрутился волчком, будто его живым бросили на Прощающие Холмы, и его тело облепили муравьи. Неуклюже брыкаясь и барахтаясь, он с третьей попытки поднялся и, не забывая бить себя в голени и лоб костяшками пальцев, зарядил что было сил по мощам. В этот раз отвалился целый кусок. Удары в чугунный гонг стали исступленнее. Матаньян-Юло уже в открытую стенал, не сдерживая эмоций при виде прыти и напора Глогода.
— Святые кости, что же он творит!..
Люди на уступах поначалу не были толком вовлечены в это зрелище — все еще не могли оправиться от досады за Венчуру, — но драма, которую ломал Матаньян-Юло, понемногу брала свое. Неровные выкрики и оклики побежали по зрительским рядам. Увалень старался, как мог, чуть ли не лез из кожи, и это заражало. Кто-то давился от смеха над ним, но в шумихе могло померещиться, что это кто-то попросту задыхается от восторга.
Наконец, Глогод упал без сил. Жрецы подоспели к нему, осторожно помогли опереться на свои узкие плечи и сопроводили его до скамьи к остальным ставленникам. Говорящий с Отцом воззвал к вниманию.
— Не мне судить. Но разве что дети на руках матерей со мной не согласятся, что этот удивительный юноша Глогод своей отдачей превзошел всех остальных. Подумать страшно, — Матаньян-Юло неверяще прикрыл рот ладошкой, — Подумать страшно!.. С какой же отдачей он вложится душой во вспоможение старым, почтенным и признанным героям!.. Но давайте же узнаем, что скажет Отец!..
Пара высших жрецов в звенящих ожерельях подошли к глыбе руды и стали колотить по ней болванками. Откололось еще несколько кусков — их подобрали. Матаньян-Юло в железном обруче на лбу встал на колени.
— Что отличает нас, сыновей Отца — царей природы — от камня, дерева и глупой птицы? Мысль! Мысль — это искра. Что может ее высечь? Железо. Его природа божественна. Воспоминания… Надежды… Сомнения… Желания… Все это словно железо стучит в нашей голове друг о друга, высекая новые идеи и решения. Глогод, Котори и другие сегодняшней ночью вложили свою мысль и намерения в искру, которую впитали Железные Мощи. Теперь же мы желаем услышать их ответ. Готовы ли вы его услышать?
— Готовы!.. — вяло пробежалось по рядам.
— Я не слышу, — вскричал Говорящий с Отцом.
— Готовы!.. Готовы!..
— Заткни плоть!.. Дай услышать тебя, Отец!..
— Готовы!..
Матаньян-Юло сосредоточенно зажмурился. Жрецы стали медленно охаживать его вокруг и лупить болванками по куску отвалившейся руды в своей ладони так, чтобы искры высекались и летели точно в голову Говорящему с Отцом. Тот вздрагивал от громких слов Отца у своего уха, но не разжимал век. Наконец, когда его лицо достаточно осыпало снопом искр, он распахнул глаза и поднялся с колен. Люди на уступах напряженно ждали его ответа.
— Глогод, сын Олда! — взревел Говорящий с Отцом. Посланники Зари взвыли, а жрецы метнули в костры горсть какого-то порошка, и пламя взмыло красными, шипящими столбами. — Отец сказал — Глогод! Вот он, наш новый советник по перераспределению имущества!..
Глогод подорвался со скамьи и засеменил обратно к мощам. Венчура проводил его неприязненным взглядом. Блулькара, что сидела рядом, тоже выглядела огорошенной — она, как и зрители на уступах, явно рассчитывала на какой-то другой исход. Котори вообще было не до этого — он все охал и потирал заклинившую поясницу ладонью.
— Сколько рубежей мудрости на твоем плече, Глогод, сын Олда? — доброжелательно поинтересовался Матаньян-Юло у увальня.
На лбу Глогода нарисовались складки. Он вытянул две пятерни, сжал пальцы и снова разжал, но в этот раз только одну пятерню.
— Пятнадцать рубежей, — потрясенно заорал Говорящий с Отцом. — Отец выбрал тебя. Что ты на это скажешь? Готов ли ты взять на себя эту ответственность⁈
Увалень снова задумался, явно что-то старательно вспоминая. Венчуре издалека показалось, как Говорящий с Отцом незаметно шевелит губами, будто что-то шепча.
— Готов ли ты⁈ — снова заорал он.
— Готов!
— Готов ли ты⁈ Или Отец в тебе ошибся?
— Отец не может ошибаться! — завизжал Глогод. — Отец всегда прав! Я буду жить ради него и его сыновей!
Жрецы застучали себя по голеням и лбу.
— Каково будет твое первое распоряжение, Глогод, советник по перераспределению имуществом?
— Накормить всех! — прореготал увалень, выпучив от натуги глаза. Матаньян-Юло захлопал в ладоши, и зрители заметно оживились.
На парадном склоне тут же показалась вместительная, обрамленная факелами повозка, с запряженными в нее лошадьми. В ней сидела пара воинов, а позади них высились два огромных чана.
— Все услышали указ нашего нового советника, — прокричал Матаньян-Юло. — Все сюда! Всем хватит!
Люди стали спрыгивать с уступов, и судя по истошным воплям, в этот раз кто-то действительно что-то себе сломал, упав на шеи стоявшим ниже. Лошади встали чуть поодаль от мощей и помоста с высшими жрецами, возчики сбросили плетеные крышки с чанов. Сильно запахло кукурузной кашей.
Венчура тоже был голоден, как и все остальные, но даже будь он сейчас в этой толпе, а не на скамье ставленников, то все равно бы предпочел сохранять свое достоинство. Со смесью грусти и презрения он наблюдал за соплеменниками, что давили и топтали друг друга, срывали горло, борясь за место у повозки. Матери подымали младенцев над головами, требуя пропустить. Старые заваливались и падали, вцепляясь мертвой хваткой в лохмотья других, кто остался на ногах. С какой-то девушки так сорвали робу — ее молодые груди с темными бутонами сосков бесстыдно сверкнули в потемках, но ее это не смутило. Она продолжала царапать
