тех, кто нес ответственность за исправность такого чуда, как доменная печь. Мало кто понимал, как она работает, по этой причине зодчий жил с Блулькарой на Площади Предков настолько припеваючи, что у женщины не было надобности работать самой — тем более Кьявит был этого против. Однако на карьере с ним произошло несчастье, притом, довольно нелепое — кто-то ему сказал, что с фурмами для продува топлива какие-то неполадки, он полез проверять, сверзнулся и сам стал топливом. Это положило конец беззаботным будням Блулькары. Но работать она по-прежнему не желала.
Достаточно быстро она растратила ненужное, роскошное имущество в обмен на продовольствие, а вслед за ним и нужное. А потом и остатки самого необходимого. Жадный Гнад знал, кто перед ним, и потому раскручивал ее настолько бесстыдным образом, что у соплеменников, стоящих в очереди позади, глаза на лоб лезли, но они все равно не вступались за женщину и не давали ей подсказок, потому что ненавидели эту изнеженную бездельницу, не знавшую труда и лишений, и желали опустить ее, пусть и грязными руками Гнада, до своего уровня, если не ниже. И вот уже две луны как Блулькара потеряла жилье у подножия Скального Дворца и жила на подселении у брата Мокни. Протащил ее в ставленники именно он, но поддержки зрителей она никакой не снискала — некоторые ее разве что освистывали и делали сомнительные комплименты.
Позади всех плелся увалень Глогод. Он был сыном сводного брата советника Ог-Лаколы — тот настоятельно порекомендовал молодого юношу в ставленники, так как, по его словам, в его неуклюжем теле были сокрыты все необходимые таланты для такого непростого дела, как вспоможение. Его, как и Блулькару, никто не чествовал.
Людям страшно надоело, что правящие должности занимает сплошь родня вождя, друзья, что помогли ему однажды отбросить натиск бледнолицых, и близкие его друзей, которые в действительности с возложенной на них ролью откровенно не справлялись, да еще и в последнее время даже не пытались это скрыть. На Бу-Жорала обрушились обязанности хранителя карьера сразу после смерти его толстобрюхого отца, — тот помер от загноившегося зуба — но новоиспеченного советника, казалось, должность совсем не интересовала. Его редко видели, он ни на что не влиял, а если появлялся на горизонте, то почему-то его всегда пошатывало.
Все пятеро застыли напротив Матаньяна-Юло. Никто из них и из зрителей еще не знал, как будет происходить голосование. Друзья Венчуры высказывали догадки, что ставленников поставят в ряд, и к их ногам каждый соплеменник поднесет маленький камешек — на свой выбор. У чьих ног горка по итогу будет больше, то и займет место в совете. Этот путь казался самым простым и справедливым, и Венчуре трудно было представить какой-то иной.
Голоса Отца прекратили стучать болванкой в гонг, и в зрительских рядах повисло молчание. Пу-Отано тяжело поднял свой зад с каменного сидалища и сделал пару шагов к краю подия.
— Прежде чем начать, считаю своим долгом донести до вас мрачную весть, — прогремел вождь. Его голое и толстое брюхо поджималось, когда он держал речь, с силой выдавливая воздух из легочных мехов, заставляя голос раскатываться по арене, подобно грому. — Мы собрались в эту ночь из-за подлости и не поддающейся измерению жадности одного маленького человека по имени Лиллуай. У меня не хватит ругательств, чтобы описать его поступок. У меня не хватит ночи, чтобы попросить прощения за него у каждого из вас. Но у меня хватит храбрости, чтобы признать — мне стыдно. Не мне впредь выбирать достойных. Я промахнулся с выбором тогда. Но я не позволю себе промахиваться сейчас, покуда вы, честные люди, испытываете последствия моих ошибок на своих шкурах…
Половина зрителей не уловила смысла некоторых его высокопарных слов, но в целом, услышанное им очень даже пришлось по душе.
— Приручивший Гром!.. Наша путеводная искра!.. Приручивший Гром!.. Путеводная искра!..
Пу-Отано мягко поднятой ладонью воззвал к молчанию.
— Лиллуай был сослан в ямы, чтобы гнить в них с худшими из худших до конца своих дней. Но, к моему великому сожалению, их конец оказался ближе, чем мы бы могли желать. На закате вчерашнего дня стало известно, что одичавшие узники надругались над Лиллуаем, а затем разорвали на куски и съели их, оставив лишь кости…
— Поделом!..
— Животные!.. Пожирающие Печень!..
— Путеводная искра!..
— Я лично поручил нашим лучшим резчикам выстрогать из его костей хоть что-нибудь полезное… В знак прощения за его преступления, содеянные при жизни… Орало… чтобы отцы смогли вспахивать и делать нашу землю плодородной. Черпаки… которыми матери смогут разливать своим детям по мискам суп, приготовленный с любовью и заботой. Пимаки… на которых внуки смогут играть песни, что вышибут слезу гордости на морщинистых глазах их благородных и почтенных стариков…
— Путеводная искра!.. — кто-то сдавленно выкрикнул из толпы, глотая навернувшиеся слезы. — Выпари из наших костей шлак!..
— Все мы должны помнить, кому обязаны жизнью!.. — чеканил Пу-Отано. — Кому обязаны нашей целью!.. Отец глядит на нас даже тогда, когда мы от него отвернулись, — его мясистый палец уткнулся в угольное небо, в полную луну. — Кто мы, чтобы судить, кто из нас достоин, а кто — нет, если это ведомо только ему?
У Венчуры упало сердце. Он понял, к чему ведет вождь.
— Только Отцу дано решать, кто из этих пятерых вправе вести нас по его неисповедимому пути, — Пу-Отано мощно хлопнул в ладоши, и высшие жрецы поднялись со своих мест, настукивая себя в голени и лоб. Матаньян-Юло повторил действо, призывая ставленников его скопировать.
Венчура вяло повторил за всеми эти глупые движения.
— Выпари из моих костей шлак!.. — ревели в унисон зрители на уступах. — Вынь из-под моих ногтей грязь!.. Заткни мою плоть!.. Дай услышать тебя, Отец!..
Закончив молитву, все перестукнулись по выступающим через кожу косточкам и благоговейно замолкли.
— Отцу не нужны ваши слова!.. Выразите свои мысли телом!.. Покажите, что в вас сидит, дайте ему знать, что из вас рвется!.. Явите ему и всем нам свою внутреннюю силу!.. — Матаньян-Юло под мощные удары железных болванок Голосов Отца вдруг томно завел ладонь за голову и, то проседая в коленях, то хлестко выпрямляя их, стал грациозно и вычурно отплясывать. Балахон цвета поздней зари на нем то висел, то топорщился, подчеркивая всю страсть его ритуального танца. Эти кривляния странным образом отвращали Венчуру, но ряды опьяневших от зрелища зрителей кружило и шатало в такт с Матаньяном-Юло.
Жрецы почтительно дождались, пока он закончит, а затем поднесли ему железный обруч. Матаньян-Юло, тяжело дыша после лихого пляса, водрузил обруч трясущимися руками себе на голову.
