освободившегося кресла в совете из всех собравшихся на церемониальной арене.
Тела Хехьюута и Нэши убрали, а на их место притащили на санях неотесанную глыбу железных мощей. Число прибывших росло, становилось шумно и жарко, на кольцевых уступах уже не оставалось свободного места — обнимающаяся парочка сверзилась на головы сидящих ниже, но к счастью, обошлось без тяжелых увечий. Жары надбавляли костры, разведенные вокруг мощей, а по краям арены зажгли множество факелов и жаровен на треножниках, чьи языки неистово рвались в небо, а их свет приплясывал на обломках костей, что усеивали фундамент нижних уступов.
У бортика круглого подия важно застыли высшие жрецы в приталенных балахонах и с ожерельями из чугунных звеньев. На самом же подии с удобством расположились несколько советников и вождь племени. Пу-Отано отдыхал на сидалище из протертого камня, а его короткопалая рука сжимала цевье длинного ружья — дьявольского изобретения бледнолицых, которое, как ходили слухи, способно было издавать гром не слабее грохота бушующей грозы, а молния из его дула поражала насмерть любого, на кого он его направит. На дуло был насажен череп его бывшего владельца — вождя всех бледнолицых, который жаждал поработить всех славных жителей Кровоточащего Каньона, но Пу-Отано его переиграл. Это были смутные времена, полные страха и отчаяния, и Приручивший Гром был единственным, кому оказалось под силу положить конец войне с выходцами из другого мира — за что и был он единодушно избран главой большого племени заместо коллегии из трех старейшин-глупцов, его предшественников, что оказались беспомощны перед лицом неслыханного вражины.
Рядом с вождем на тюфяках из каплуньего пуха скучали пузатый советник по земледелию Ог-Лакола и вечно чем-то недовольный советник по торговле Кватоко. Его выпуклые и слезящиеся глазки бегали, по-своему обыкновению, ища выгоду, но в этот раз ее нигде не находили. В сторонке одиноко покоились тюфяки, предназначенные для Бидзиила, Побеждающего Всегда и Бу-Жорала, хранителя карьера, но те до сих пор не почтили всех своим присутствием, поэтому Ог-Лакола решительно подмял их себе подмышку для большего удобства.
Личные гвардейцы вождя, в частности Мордовал, которым помимо кирасы полагался грубый, сплошной шлем, соседствовали с высшими жрецами, кривясь от нытья в пояснице под тяжестью доспехов. Остальные воины торжественно выстроились в повседневной экипировке вдоль нижнего кольца, морщась от криков зрителей под ухом.
И даже некоторые их Смотрящих в Ночь явились засвидетельствовать сегодняшнее событие. Они скромно возвышались со своими копьями в самых дальних углах и верхних уступах. Могуль бледнел на свету факелов где-то позади них, а его взгляд был воткнут по самую рукоять в одного из братьев — худощавого паренька с черными локонами до самых лопаток, правая прядь которых была заплетена в тяжелую косичку с железным кулоном в форме летящей птицы.
— Ты что это, девчонка, выборы своим видом задумала испортить? — не выдержав, шагнул к нему Могуль. — Что в твоей руке?
— Копье, — едва разжав губы, процедил Ачуда.
— Ты видишь, какое оно прямое? Твой хребет должен быть таким же. Или уже не держит? — осведомился Могуль. — Так может, мне продеть в него свое копье, как шило в бусины ожерелья?
Ачуда стиснул челюсти и выпрямил спину, насколько смог. Могуль глядел на него с крайним неудовольствием, а затем взметнул взгляд на остальных братьев.
— На какое бы празднество не пригласили Смотрящих в Ночь, вы должны стоять так, чтобы все вокруг проклинали день, когда отказались вступать в наше братство. Стойте гордо, поглоти вас жерло матери, — пальцы командира больно клюнули под чью-то лопатку, и еще один брат вытянулся так, словно в самом деле сел на копье.
— А на это я больше не могу смотреть, — Могуль выхватил из-за пояса крик, ухватив Ачуду за его косичку, притянул к себе и отрезал ее под корень. Мальчик сделал хватательное движение за кулоном, но командир отвел от него руку вверх.
— Ты очень удивишь всех нас, девчонка, если скажешь, что твое копье между ног не постигла та же участь еще в раннем детстве… Я не позволю тебе бесчестить наше почетное братство…
Предвещающий Грозу зашагал прочь, сжимая в руке отрезанную косичку, а Ачуда провожал ее виляние побелевшими от гнева глазами.
Посланники Зари и Отцовские Голоса вышагивали по арене, отбивая беспорядочную дробь в чугунные гонги на своей шеях. Дети на руках матерей пронзительно визжали — от духоты и шума, а может и от ликования при виде железных мощей. Должники и будущие герои карьера пихались острыми плечами, отстаивая лучшие зрительские места. Под бурные овации и стук костяшек о голени и лоб, к склонившему колени перед рудной глыбой Матаньяну-Юло приближались пятеро ставленников.
Венчура шел с поджатыми плечами и одеревенелой спиной, но глаза горели решимостью — его имя выкрикивало куда большее количество зрителей, и оно явно резало слух вождю, что взволнованно ерзал на своем сидалище. А может, дело было лишь в том, что сидалище ему казалось непривычно грубым и жестким. Косясь на него, Венчура вдруг вспомнил шутку, что гуляла среди приближенных вождя, мол, тот не просто приручил гром, но и оседлал, судя по вечерним раскатистым хлопкам, эхо которых периодически доносилось из чертога Скального Дворца. Улыбнувшись про себя, Венчура расправил плечи посвободнее.
Рядом с ним шествовали Котори, Блулькара, Миннинньюа и Глогод. Котори был дряхлый старик и лучший кравчий на водяной мельнице. Только благодаря его изобретальному уму и бесценному опыту племя не погибало зимой. Ему были известны тайны консервирования скоропортящейся пищи, он заготавливал сытные питательные смеси из зерен, ягод и мяса, он вялил, коптил, сушил, мариновал и даже варганил клейстер из кукурузного крахмала, что был критически необходим для освобождения Отца и прочих нужд племени. В свободное время он вдохновлял непутевых кухарей при Скальном Дворце на приготовление какого-нибудь изысканного блюда, что развлекало советников и их друзей.
Котори не жаждал занять место в совете, его устраивали родные стены мельницы, а на уме были лишь ступки для толчения, мерила и порошки. Но его дочь, его внуки и семьи, с которыми они дружили, заразили немалую часть племени идеей, что лучший кравчий с правом распределять съестное между людьми, способен вознести жизни обделенных на качественно другой уровень. Поэтому старика почти насильно убедили податься в ставленники. Его ноги равнодушно переставлялись, а выцветшие глаза невидяще глядели на Матаньяна-Юло, что изящными движениями опрыскивал водой из чаши священную глыбу.
Что же касалось Блулькары, старшей сестры жреца Мокни, то люди знали ее как скандальную женщину, не отвечающую представлениям Отца о благопристойных дщерях. Ее мужчина Кьявит был зодчим на карьере, одним из
