Ее супруг не правильно истолковал причину ее молчания.
— Ладно, Джульет, если ты не видишь в нашем положении ничего забавного, то, может, Шарлотта думает по-другому, — сказал он и, взяв у нее малышку, положил ее на кровать. Он тормошил девочку до тех пор, пока та не начала попискивать от удовольствия. — Вот видишь, Шарлотте это тоже кажется забавным. Ведь правда, малышка Чарли?
Малышка, явно его обожавшая, радостно ворковала, пуская пузыри, и Джульет залюбовалась этой милой сценой: он — такой высокий, сильный, мужественный, и ее дочь такая крошечная и беспомощная. Было очень трогательно видеть в роли отца Гарета де Монфора, который в этой роли чувствовал себя так же свободно, как рыба в воде.
И тут она осознала то, в чем боялась признаться самой себе.
Ее влекло к нему. Влекло так сильно, что это ее пугало.
Он оглянулся через плечо и усмехнулся. Потом наклонился к Шарлотте и, чуть не касаясь ее носом, засунул пальцы в уголки рта и скорчил смешную рожицу, искоса поглядывая при этом на Джульет. Это было так забавно, что Джульет, сама того не желая, рассмеялась, вторя радостным возгласам Шарлотты. Гарет тоже расхохотался, и в комнате стало светлее от их дружного веселого смеха.
У Джульет вдруг защемило сердце. «С Чарльзом мне никогда не было так весело, — подумала она. — Он не нашел бы ничего забавного в том, что приходится провести ночь в борделе. Он отнесся бы к ситуации слишком серьезно и молча продолжал бы сердиться на меня».
Но Гарет не Чарльз. Он повел себя по-другому.
— Видишь, Джульет, твоя дочь считает, что это забавно. Хорошо бы нам с тобой, Шарлотта, заставить твою маму рассмеяться. Я имею в виду, рассмеяться от души.
Она такая красивая, когда улыбается, правда?
Джульет покраснела.
— Не пытайся подольститься ко мне, Гарет.
— Подольститься? Но я говорю чистую правду.
— И не улыбайся мне так.
— Почему?
— Потому что ты меня раздражаешь еще сильнее.
— Ты на меня не сердишься, Джульет. — Он сбросил с ног сапоги и улегся на кровать, откинувшись на подушки. Посадив Шарлотту себе на грудь, он улыбнулся Джульет. — Уже не сердишься. — Он закинул руки за голову и, положив одну ногу на другую, согнутую в колене, игриво покачивал ею вверх и вниз. Теплый, манящий взгляд голубых глаз словно приглашал ее устроиться рядом. Он самым бессовестным образом завлекал ее. Хуже было другое: сердце у нее сладко замерло, соски набухли и затвердели, а лоно… не стоит и говорить!
Господи, помоги ей…
— Ты будешь счастлива со мной, Джульет, — заявил он, весело поблескивая глазами. — Только отнесись ко мне с пониманием и наберись терпения, подожди, пока я превращусь из бесшабашного холостяка в любящего мужа. — Он усмехнулся. — Ведь я, как известно, непутевый.
— Я это знаю.
— Люсьен говорит, мне надо повзрослеть.
— Ты, кажется, гордишься этим?
— Горжусь? Нет. Видишь ли, Люсьена судьба лишила возможности побыть ребенком, и мне иногда кажется, что он завидует тому, что у меня полностью отсутствуют сдерживающие факторы. Бедняга! Он был подростком, когда унаследовал титул. Ему пришлось нелегко.
— Понимаю, Нелегко потерять родителя. — Она знала это по собственному опыту.
— Да, но мы потеряли сразу обоих родителей. Мама очень тяжело рожала Нериссу. А отец, чтобы не слышать, как она кричит от боли, поднялся наверх, в одну из башен. Но крики доносились и туда. Он, не выдержав, поспешил к ней и сорвался с лестницы. — Гарет на мгновение перестал качать ногой, и взгляд его стал задумчивым и печальным. — Его нашел Люсьен.
— Ох, Гарет… — Она с сочувствием посмотрела на мужа. — Чарльз мне об этом не рассказывал.
— Меня это не удивляет. Чарльз не любил распространяться о семейных делах. В душе Люсьена эти утраты — смерть отца, а потом и матери, которая вскоре умерла от послеродовой горячки, — оставили неизгладимый след. Другой бы на его месте стал пить, чтобы забыться. Но не таков Люсьен. Пережить горе ему помогало повышенное чувство ответственности не только за герцогство, но и за нас. Он серьезно относится к этой ответственности. Боюсь, даже слишком серьезно. Думаю, что жить с ним под одной крышей так же приятно, как в Ньюгейтской тюрьме. — Он печально усмехнулся. — Думаешь, почему Чарльз ушел в армию? Думаешь, почему у нас всех плохие отношения с Люсом? Да потому, что он так и не научился радоваться жизни. Ему никогда не приходилось подшутить над кем-нибудь, разыграть кого-нибудь, набедокурить — то есть пожить жизнью, которой живет большинство подрастающих сорванцов. Люсьен ко всему относится серьезно. Я бы, например, ни за что не смог так. Жизнь слишком коротка.
Она подошла ближе и примостилась на самом краешке кровати.
— И поэтому ты развлекаешься тем, что поишь допьяна чужих свиней?
— Значит, ты об этом слышала?
— Да, однажды за завтраком.
— Такое я проделываю только тогда, когда бываю пьян.
А о своих проделках в трезвом состоянии не решаюсь даже рассказывать.
— Мне не хочется о них знать.
— Признаюсь, и мне не хочется об этом рассказывать.
Она рассмеялась, он тоже, и на какое-то мгновение все их проблемы отступили на задний план, а в этой комнате остались только они втроем, беззаботные и счастливые. Потом выражение лица Гарета стало серьезным, шутливый тон исчез.
— Смотри, чтобы у тебя не получилось, как у Люсьена, — тихо сказал он. — Не растрачивай свою молодость, энергию и любовь на то, чего не вернешь, Джульет.
Она опустила голову, потрясенная неожиданной мудростью его слов. Он, конечно, говорил о Чарльзе. Он не сказал ей ни слова упрека в тот ужасный момент в церкви, он простил ей жестокие сравнения между ним и его братом, он ничего не сказал о миниатюре Чарльза, которую она демонстративно носила на шее! Гарет все это замечал, но никогда не выразил недовольства или ревности при виде этих залогов верности другому мужчине, понимая, что не он властитель ее сердца и, возможно, никогда им не будет. Джульет с трудом проглотила ком, образовавшийся в горле. Ее муж был не только щедр и благороден, он был гораздо более мудр, чем она полагала.
— Я ничего не могу поделать, Гарет, я все еще чувствую, что обязана хранить верность ему, хотя его нет в живых и хотя я вышла за тебя замуж. Я понимаю, это глупо… но у меня, наверное, слишком много воспоминаний.
— Воспоминания — это хорошо, но ведь они не согреют твою постель ночью.
— Он ушел из жизни в расцвете сил…
— Он закончил свой жизненный путь, Джульет. Хорошо зная своего брата, я думаю, что он не хотел, чтобы ты так о нем горевала, а предпочел бы, чтобы ты радовалась жизни.
«Гарет прав, конечно, — подумала Джульет, — но мне от этого не легче». Она прижалась щекой к головке Шарлотты и смахнула рукой слезы, выступившие на глазах от слов мужа, чувствуя на себе его взгляд — добрый, нежный, понимающий и терпеливый.
