прижимаюсь спиной к холодной поверхности, пытаясь поймать воздух, который никак не идёт в лёгкие. Колени подгибаются, руки дрожат, а в груди кипит хаос — смесь злости, страха и чего-то, что я боюсь назвать вслух.
Я хотела поставить точку. Хотела навсегда закрыть эту историю. Но мой бывший муж, похоже, намерен превратить её в запятую.
Не сдамся!
Глава 47. Крайняя мера
Развод не принес мне ни капли удовлетворения, а, кажется, только сгустил тучи над моей головой.
Но мне ни в коем случае нельзя давать этому плохому предчувствию победить. Нельзя, и точка.
Потому что впереди у меня не только «прелести» жизни матери-одиночки, но и «прелести» управления большой частью компании, которую основал мой бывший муж.
Как ответственный человек я понимаю, что это не игрушки. И теперь всё то, что я отсудила, я должна не просто сохранить, а приумножить.
Особенно учитывая, что я буду под зорким присмотром бывшего мужа.
Кстати, о нём. С последнего инцидента в его офисе прошло несколько месяцев, и, к моему огромному облегчению, больше к этой теме мы не вернулись.
Говорим строго про дочь, которую он забирает к себе на выходные, и, судя по словам Наташи, проводит с ней немало времени, не спихивая её на нянек и родственников.
— Мы с папой весь день в куклы играли! — снова хвалится Наташа моей маме.
Та поднимает на меня глаза и вскидывает левую бровь.
— Молодец твой папа!
И снова мне от мамы прилетает взгляд, который я либо не понимаю, либо истолковываю неверно. Потому что мне кажется, что она очаровывается Можайским как отцом.
Как только Наташа уходит к себе в комнату, в гостиной, где сидим мы с мамой, повисает неприятная тишина. Буквально душащая. Нет, тут точно что-то не так.
Прочистив горло, чтобы, во-первых, избавиться от внезапно возникшей сухости, а во-вторых, чтобы привлечь внимание мамы, говорю:
— Я немного не поняла твою реакцию, когда Наташа хвалилась, как Богдан с ней игрался.
— Так не было у меня никакой особой реакции. Молодец Богдан, что играет с дочкой. Так и должен вести себя отец.
— Мам, — стискиваю веки и корпусом наклоняюсь вперёд, как будто подсознательно хочу, чтобы она меня услышала.
— Как отец, он должен был всегда с ней в куклы играть, и в выходные тоже проводить вместе каждое. А то, что он после развода активировался… так это чтобы пыль в глаза пустить, не более! Когда мы жили вместе, вытянуть его в парк на час было нереально!
— Алиса, а ты чего разнервничалась так? — мама смотрит на меня выпученными глазами, потому что я действительно разошлась в плане эмоций, когда описывала Богдана как отца. — Наташа просто с нами поделилась. Мне что, надо было ей сказать?
— Ты на меня странно смотрела, — пожимаю плечами.
— Господи! Дочь, ну ты чего? — искренне удивляется мама и начинает смеяться, отчего я чувствую себя дурочкой, потому что выходит, что действительно выдала острую реакцию без причины.
— Да ничего, — машу рукой. — Нервы, наверное, играют.
И ведь есть почему. Одна причина больше и серьёзнее другой.
— Точно нервы, — говорю, чтобы реабилитироваться в глазах мамы, и выталкиваю из себя слабую улыбку.
Не помогает.
— А ты чего так остро на бывшего мужа реагируешь? — мама задаёт мне этот вопрос мягко, и вовсе не для того, чтобы обидеть, а у меня внутри всё равно всё переворачивается.
Я даже упоминание Можайского в контексте воспринимаю сложно. Докатилась!
— Нормально я реагирую.
— Ну не знаю, дочь, — мама поджимает губы и качает головой. — Я тебе не хотела говорить, но что-то после развода довольнее ты не стала. Наоборот, с каждым днём всё больше и больше походишь на натянутую струну. Я думала, тебе легче станет, когда разъедетесь. Богдан вот, видно, что для Наташи старается. Вежливый всегда, приветливый и внимательный, слова о тебе плохого не говорит…
— Так у него и нет причин говорить обо мне плохо! — взрываюсь я. — Ведь это не я в браке заводила себе «друзей» на стороне, и не я давала им деньги на содержание себя и детей, я уже молчу про букеты и всякие подарки, с которых всё началось!
Договариваю и пальцами впиваюсь в обивку дивана, чтобы хоть немного выпустить из себя накопившиеся взрывоопасные чувства.
Я не понимаю, откуда они вообще взялись. Но успокоиться, чтобы это проанализировать, у меня никак не получается. Замкнутый круг какой-то.
— В тебе много обиды на Богдана. Ты не думала с ним об этом поговорить?
В ответ на предложение мамы я прыскаю, но не потому, что хочу нагрубить. Просто я уже пыталась один раз сходить к нему на работу и расставить точки над «и».
В итоге он прижал меня к стене, и если бы бедняжка Оксана не вломилась в его кабинет, я бы расцарапала ему всё лицо, и потом меня с него снимала бы охрана.
— Мам, он не тот человек, с которым можно вот просто так взять и поговорить, — качаю головой. — Тем более что я ему скажу?
— Правду. Может, ему есть что тебе сказать. Иногда даже извинения помогают, особенно если они произнесены искренне.
— Можайский не тот, кто будет извиняться, потому что он никогда и ни в чём не чувствует себя виноватым.
Он умеет только требовать, а ошибки признавать — видимо, выше его достоинства. Да и что это изменит? Что, в нашем случае можно исправить словами?!
Ничего.
Остаётся надеяться на время, которое якобы лечит раны.
— Это ты предполагаешь. Но как он может повести себя на самом деле — никто не знает.
— Поверь, уж я-то его знаю как облупленного…
— Разве? — попадает в цель мама. — Если бы это действительно было так, то разве бы вы с Богданом дошли до такой крайней меры, как развод?
Глава 48. Скажи да!
После разговора с мамой я не нахожу себе места.
Её слова застряли в голове, как заноза: «Жизнь не делится на чёрное и белое, Алиса. Иногда мужчина может ошибиться, но это не значит, что нужно ломать себе жизнь».
Я хожу по комнате из угла в угол, словно загнанный зверь, и чувствую, как злость и растерянность переплетаются во мне, образуя ком в горле.
С одной стороны, мне хочется закричать: «Нет, мама, ты не понимаешь! Ты не знаешь, каково это — когда предают!». А с другой стороны… я понимаю, что она тоже делает всё не со зла и хочет для меня лучшего.
И тут во мне поднимается самая
