немцами за Чехословакию или Польшу.
Пятое. Личная гарантия президента: если Британия падёт — что маловероятно при тебе, — твоя семья, твои архивы, твои картины — всё будет вывезено в Канаду или в Штаты в течение сорока восьми часов. У нас уже есть план.
Барух закрыл папку и откинулся в кресле.
— Всё, что нужно от тебя — твоё слово. И подпись вот здесь, на этом листе. Это не договор, это письмо для меня лично. Оно останется у меня в сейфе в Нью-Йорке, и никто, кроме нас двоих и президента, его не увидит.
Черчилль долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, раздвинул тяжёлые шторы. За стеклом была сплошная белая мгла, дождь превратился в снег, и только верхушки деревьев были видны в свете фонаря.
— Бернард, ты знаешь, что я никогда не был американофилом в том смысле, в каком это слово понимают в моей партии. Я не люблю ваш «Новый курс», я не люблю ваши профсоюзы, я не люблю многие ваши методы. Но я люблю Британию. И я ненавижу Геринга больше, чем кто-либо. Поэтому я скажу тебе прямо: я согласен на всё, что ты предложил. Но при одном условии — и это условие жёсткое.
Барух поднял бровь.
— Говори.
— Никаких публичных обязательств до того, как я стану премьером. Никаких писем в газеты, никаких фотографий с американским послом, никаких намёков. Я войду в Даунинг-стрит как британский премьер, избранный британским парламентом, а не как человек Вашингтона. Когда я буду у власти — тогда мы будем говорить открыто. До того — всё остаётся между нами.
Барух улыбнулся.
— Уинстон, я знал, что ты это скажешь. Именно поэтому мы и выбрали тебя, а не кого-то другого. Согласны. Всё будет так, как ты хочешь.
Он достал из папки один лист — это была плотная кремовая бумага с водяными знаками Белого дома. На нём было всего четыре строки, напечатанные на машинке. Черчилль взял свою любимую авторучку «Onoto», подарок Клементины к пятидесятилетию, и подписал размашисто, с росчерком.
Потом протянул ручку Баруху. Тот подписал рядом.
Они чокнулись бокалами.
— За Британскую империю, — сказал Черчилль.
— За то, чтобы она пережила любую войну и осталась империей, — ответил Барух.
Они пили, ели сэндвичи, курили сигары и говорили до половины пятого утра. Обо всём: о том, как Барух в 1918-м уговаривал Вильсона не подписывать Версальский договор в таком виде; о том, как Черчилль в 1931-м предупреждал о золотом стандарте; о том, что будет, если к власти придут лейбористы.
— Они не придут, — твёрдо сказал Барух в начале пятого. — У нас есть способы. Если понадобится — мы устроим финансовый кризис в Сити за неделю до выборов. Если понадобится — купим половину палаты лордов. Но главное — ты будешь готов.
Черчилль только кивнул. Он уже знал, что всё решено.
В 4:47 утра Барух поднялся и надел пальто. У двери они обнялись в последний раз.
— До встречи на Даунинг-стрит, премьер-министр, — тихо сказал Барух.
— До встречи, старый друг, — ответил Черчилль.
Машина уехала в предрассветной мгле. Черчилль вернулся в библиотеку, налил себе последний бокал, сел у догорающего камина и смотрел на угли до тех пор, пока первые лучи солнца не пробились сквозь шторы.
Глава 15
20 февраля 1937 года, Кремль, 19:40
Лампа с зелёным абажуром освещала стол, на котором стояла нетронутая чашка остывшего чая, лежали три толстые папки, свежие шифровки из Берлина, Мадрида и Вашингтона и большая карта, на которой тонким красным карандашом были проведены новые линии: от Баку до Праги, от Гибралтара до Валенсии и от Нью-Йорка до Лондона.
Сергей закрыл последнюю страницу отчёта по польским каналам, аккуратно положил её сверху стопки и посмотрел на настенные часы. Стрелка только-только подошла к сорока минутам. Он нажал кнопку звонка под столом — лёгкий, почти неслышный сигнал в приёмной.
Через минуту в дверь постучали два раза.
— Войдите.
Молотов и Судоплатов вошли одновременно. Молотов сразу снял тёмно-серое пальто, повесил на вешалку у двери, достал из портфеля две толстые папки — одну синюю из НКИД, другую зелёную с грифом «Совершенно секретно». Судоплатов держал одну, но самую тяжёлую, с красной диагональной полосой и надписью «Иностранный отдел ОГПУ».
Оба поздоровались коротко и сели напротив.
Сергей не стал тратить время на церемонии. Он знал, что времени мало. Он обратился к Судоплатову:
— Павел Анатольевич, начинайте с Германии. Полный доклад. Хочу услышать всё, что у нас есть на сегодняшний вечер.
Судоплатов открыл папку, разложил листы перед собой, но говорил по памяти, лишь иногда бросая взгляд на даты и имена.
— Германия на 20 февраля 1937 года. Власть рейхсканцлера Германа Геринга остаётся абсолютно прочной. Никаких признаков серьёзного внутреннего кризиса нет. Промышленный подъём продолжается: безработица практически ликвидирована, заказы на вооружение распределены между всеми крупными концернами, валютные поступления от экспорта растут.
10 февраля Геринг лично подписал указ о возвращении Фрицу Тиссену всех акций концерна «Ферейнигте Штальверке», конфискованных ещё в тридцать четвёртом году. 12 февраля Густав Крупп фон Болен унд Гальбахтянул личное письмо от рейхсканцлера с подтверждением заказа на тысячу двести танков Pz.IV с оплатой золотом из резервов рейхсбанка и премией за каждый танк, сданный досрочно.
15 февраля аналогичные письма получили Флик, «Рейнметалл-Борзиг», «Маннесманн» и «ИГ Фарбен». Все контракты долгосрочные, цены фиксированные, но очень выгодные, с премиями за перевыполнение. Крупный капитал полностью доволен и не проявляет ни малейшего недовольства.
Однако в военной среде накопилось заметное, хотя пока скрытое, недовольство. Оно не перешло в открытую оппозицию, но уже оформилось в закрытых разговорах. Источники из Абвера, из штаба ОКВ и из ближайшего окружения начальника генштаба сухопутных войск генерал-полковника Людвига Бека передают одно и то же.
Генералы считают, что темп перевооружения слишком высок, сырьевые и валютные резервы не позволяют вести длительную войну или выдержать длительную блокаду больше шести-девяти месяцев. Они опасаются повторения ноября 1918 года, если рейхсканцлер полезет в большую внешнеполитическую авантюру раньше времени.
Самые часто упоминаемые имена: Людвиг Бек, начальник генштаба сухопутных войск, Эрвин фон Вицлебен, командующий 3-м военным округом (Берлин), Эрих Хёпнер, командующий 1-й лёгкой дивизией, Курт фон Хаммерштейн-Экворд, отставной, но сохраняющий огромное влияние в офицерской среде.
Адмирал Канарис ведёт с ними регулярные закрытые беседы. Последняя встреча, о которой мы знаем точно, состоялась 17 февраля в Потсдаме в частном доме на Ванзее. Присутствовали Канарис,
