с чем-то вроде каши, каждый вольный человек взял себе одну. Затем серые сутаны окружили старшего священника. Он тоже взял плошку и зачерпнул кашу голой рукой. Сказал громко, Рэд смог разобрать каждое слово:
- Зорге ум дихь, - и вложил кашу в рот одному из помощников.
Потом - другому, потом – третьему.
А затем все вольные люди – фишмайстер, офицеры, сержанты, писари – шагнули к толпе рабов. Камни дружно, как птенцы перед уткой, вытянули шеи и поразевали рты.
- Зорге ум дихь! - хором сказали вольные и принялись кормить рабов.
Словно детей, слишком мелких, чтобы держать ложку. Своею родительской рукой – в разинутый рот дитяти. Камни дрожали от нетерпения. Один жевал со счастливой рожей, трое новых уже лезли на его место, тянули гусиные шеи. Рабов было много, вольных - мало. На каждого кормильца – по нескольку камней. Иногда каша не попадала в рот, а размазывалась по подбородку. Иногда прилипала к пальцам, и раб начинал облизывать их…
Конечно, Рэд не раскрывал рта. Он даже не шевелился - он остолбенел от омерзения.
К нему подошел Якка:
- Зорге ум дихь, Рэда.
- Исчезни, пока я тебе в рыло не плюнул.
Якка пожал плечами и двинулся дальше. К его руке тут же присосался раб с ободранной бородой.
Следом за Яккой шел Фритьоф Йориксен. На счастье, его обступила плотная группа камней. Фишмайстеру было кем заняться, кроме Рэда.
А за Йориксеном шел черный сокол. Он протянул руку в сторону, не глядя, и бригадир схватил комок каши из его пальцев. Сокол бросил ему: “Зорге...” - с такой же небрежностью, как пищу. Сделал шаг – и очутился лицом к лицу с Рэдом. Каталиец плотно сжал зубы.
Сокол набрал каши из плошки и поднес ко рту Рэда. Каталиец не пошевелился. Не отшатнулся, не мотнул головой, только накрепко стиснул челюсти. Сокол поднес кашу совсем близко – казалось, вот-вот ткнет в лицо. На руке была черная перчатка: он брезговал трогать рабские рты.
- Зорге ум дихь, - сказал сокол.
Рэд молча смотрел ему в лицо. И вот сейчас, впервые, глаза сокола не были туманны. В них горел мрачный хищный интерес.
- Зорге ум дихь, - повторил он с тенью вопроса.
Что сделаешь, каталиец, если размажу по роже? Или прикажу разжать зубы штыком?
Рэд смотрел. Набычась, не мигая, с каждым вдохом наливаясь злобой. Только попробуй, сволочь!
Все камни вокруг застыли. Гусиные шеи не тянулись к кормильцу, никто не сунулся перед Рэдом. Холодная лють столкновения заморозила воздух.
Потом сокол сделал невероятное: улыбнулся. Протянул кашу в сторону, наугад – и кто-то схватил ее губами. Чистой рукой хлопнул Рэда по плечу, сказал пару слов бригадиру и двинулся дальше.
Каталиец перевел дух и огляделся. Больше никто не лез его кормить. Все пятеро соседей по землянке смотрели на него в упор. Не искоса, как прежде.
- Чего уставились? - буркнул он и отошел в сторону.
Обратно они шли через лес: впереди бригадир, следом Рэд и остальные четверо. Дорога показалась слишком длинной – вроде бы, до церкви добрались быстрее.
- Мы что, сбились с пути? - спросил Рэд.
Бригадир обернулся и ударил его камнем, зажатым в кулаке. Каталиец успел отклониться. Удар, нацеленный в нос, лишь задел скулу. Но в тот же миг что-то рухнуло сзади на затылок. В голове будто взорвалась граната, все закружилось, Рэд упал на колени. Пятеро окружили его и принялись пинать. Он защищался, как мог. Одного поймал за ногу и опрокинул, другого угостил кулаком в промежность. Но он лежал, а они стояли, и сила гнева в этот раз была на их стороне.
Он оклемался, лежа на снегу. Перекатился, уткнулся лицом в сугроб. Ужасно болели десна, один зуб шатался, двух не было вовсе, изо рта текла кровь. Ребра ощущались так, будто на них сплясали танго. Он обтерся снегом, остудил ушибы, сплюнул обломки зубов. Пожевал снег, чтобы унять кровотечение. Ощупал кости – слава Элиге, все целы. Попробовал подняться – упал. Кто-то пнул его в колено, ногу прошибало болью при попытке опереться.
Он провалялся на снегу целый час. Не в надежде на помощь – о сострадании здешнего народа он уже понял все. Просто дал время улечься боли. Потом поднял себя, держась за сосну, и на сей раз смог встать на ноги. При всяком случае хватаясь за ветви, Рэд побрел к землянке.
Когда вошел, все пятеро ужинали. Камни, как водится, подкладывали хрящики в тарелку бригадира. Словно по команде, все обернулись к Рэду.
Он подошел к своим нарам, но не стал садиться, несмотря на боль. Оперся на стену и заговорил:
- Парни, простите меня. Я знаю, что оскорбил вашу веру. Вы – малодушные слабаки, но имеете право верить, во что хотите. Я не хотел вас обидеть. Просто я верю в другое: в Первого Судью и мирну Элигу, в свой ум и кулаки. Для меня лизать чужие пальцы – чистейшее унижение. Я никогда не стану этого делать. Но здесь-то иная вера, потому вам было обидно. Простите меня.
Рэд знал, что они не поймут ни слова, но его тон и вид, и долгая речь без единой ноты злости должны передать главный смысл. Его поймали внезапно, свалили подлым ударом в спину – однако он раскаивается, а не жаждет мести. Если в них больше ума, чем в держаке лопаты, то обязаны понять!
Камни выслушали Рэда и глянули на бригадира. Тот сказал несколько слов. Камни засмеялись. Потом бригадир взял миску и отмерил порцию Рэду. Рыжий парень с отмороженными ногами – кажется, его звали Шульц – передал каталийцу ужин.
В миске была вода.
* * *
На всякий случай, ночью Рэд не спал. Это было легко, учитывая, как болели ушибы и как выло в пустом желудке. Слегка подремал под утро, а проснулся ровно тогда, когда варился завтрак. Вышел на улицу, справил нужду, умылся снегом, размял руки. Вернулся в землянку, подошел к столу и указал на миску.
Бригадир снова отпустил шутейку, и все покорно засмеялись. Потом наполнил миску водой, отхаркался и плюнул в нее.
Рэд верил в ум, кулаки и мирну Элигу – именно в таком порядке. Пока бригадир упражнялся в остротах, Рэд осмотрел остальных четверых.
Отмороженный Шульц, как обычно, жался к печурке. Тот Без Ногтей посасывал раненый палец. Борода Лопатой разглаживал бороду, пытаясь прикрыть проплешины. Сиплый облизывал губы, лопнувшие от мороза.
“Кушай, не подавись”,
