улыбку. Непосредственную, детскую, которая оседает внутри меня болезненной грустью.
Господи, как же он похож на Андрея. Непростительно просто. Это же надо так постараться.
Мы никогда не поднимали с ним вопрос детей. Не планировали. Мне казалось рано. Почему я так думала, не знаю. Потому что Андрей не заикался?
Но вот передо мной стоит его маленькая копия. Наверное, он был бы счастлив. И я, вопреки логике и здравому смыслу тоже.
Андрея нет, а его продолжение есть. Смешной непоседа, что в данную секунду вгрызается в яблоко и забавно кривится.
— Тут неподалеку есть кафе, — говорю, наконец оторвав от малыша взгляд. — Мы можем поговорить там. Вы покормите сына.
— Спасибо, но мы питаемся дома. Все эти кафе — незапланированные траты, что в нашей ситуации не совсем уместны.
Я киваю и только тогда обращаю внимание, что босоножки у девушки заметно стоптаны. Ремешки в некоторых местах оторваны. Да и вещи на ней, мягко скажем, далеко не новые. Какой-то выстиранный цветастый сарафан, что явно уже мал в груди. Ткань в этом месте топорщится.
— А… Где вы живете? Вам кто-то помогает?
Я очень хорошо помню какая замученная была мама, когда у Валюши лезли зубы. Или когда она болела. Но у мамы был папа и взрослая я на подхвате.
— Я снимаю комнату в общежитии.
— В шестьдесят девятом? — уточняю, потому что тут их два. Одно более-менее приличное, семейного типа. Второе же больше похоже на притон.
— Да.
«Хорошо» отзываюсь мысленно.
— Работаю там же, вахтером. Андрюшу только с сентября в ясли возьмут, поэтому он при мне постоянно. Ну иногда кто-то из соседей приглядывает.
Она одна. Эта девушка, имени которой я так и не знаю, одна растит сына Андрея. В чужом городе. Без семьи, без поддержки. Но при этом мальчик выглядит вполне довольным жизнью. Он улыбчивый и открытый, легко идет на контакт.
— Могу я что-то сделать для вас?
— Ты не обязана.
Не обязана, да. Но чувствую, что должна.
— И можешь обращаться ко мне на ты. Я Рената.
Спасибо, что она не тянет руку. Я вряд ли готова ее пожать. Рената. Ей подходит. Как и этот низкий, слегка простывший голос.
— Нам помогает знакомый Андрея. Раз в полгода приносит деньги. Я стараюсь особо не тратить, но Леша все рано оставляет.
— Леша? — переспрашиваю, чувствуя как пульс подскакивает резко.
Мой Леша? В смысле, тот самый Леша?
— Да. Ты его знаешь? Он служил с Андреем. Хороший парень. Это ведь он тебе про меня рассказал?
Глава 55
Аня.
Леша помогает этой девушке деньгами. Ренате. У нее есть имя. И ребенок от Андрея. Пора привыкать. И наверное, мне тоже надо как-то в это включаться. Чувствую, что должна.
— Ань, ну не глупи. Ничего ты ей не должна. Что ты придумала? — вопит Юляша, глядя на вещи, что я уже успела собрать в небольшую дорожную сумку.
Вчера я переоформила свою долю в квартире Андрея на его сына. Все честно, он законный наследник. А я просто девушка, которой его отец не счел нужным хранить верность.
— Не должна, да. Но мне кажется, так правильно.
— Правильно? А я считаю, что нет, — скрестив руки на груди, Юлька давит меня взглядом.
— Ну, значит, на моем месте ты бы поступила иначе. Но я очень надеюсь… Нет, я почти уверена, что твой Эд куда честнее Андрея и в подобной ситуации ты не окажешься.
В ней мало приятного.
— Да очнись же ты, Ань! Это ее выбор был рожать от женатого мужика. Ты тут причем? Почему страдать должна?
— Не суди, да не судим будешь, — коротко отзываюсь.
— Ой всё! Один раз в церковь сходила.
Мырзина цокает, одновременно с тем закатывая глаза. И это так смешно выглядит, что короткий смешок вылетает из меня сам.
— Да пойми ты, — обнимаю ее, успокаивая, — я не страдаю, а впервые слушаю сердце. Я тут несчастна, понимаешь? В этих проклятых стенах. Я не хочу за них держаться. Не-хо-чу. Сколько слез я тут пролила? Удивительно, как еще грибок от сырости не завелся.
— И что теперь? Вернешься в Карелию? — в Юлькином голосе столько грусти, словно кто-то из нас умирает.
— Пока меня никто не гонит, — жму плечами. — Рената сказала, что ей удобно в общежитии. Мальчик при ней. И она может спокойно работать.
— Рената сказала, — кривляется, передразнивая меня.
— Юляш…
Как же все сложно. Хочется вздохнуть, как это сделала бы старушка, пережившая все горести мира. Устало, тяжело, с надрывом.
Я не знаю, как бы реагировала на все это, будь Андрей жив. Вероятно бы ушла. Мне было бы чертовски больно. Просто невыносимо. Но сейчас нет. Ничего этого нет и в помине. Теперь есть кому его оплакивать. Есть кому помнить. А я… Эмоции утихли. Они всегда утихают и ситуации меняется. Точнее меняется твое восприятие. Ты словно смотришь на нее под другим углом, как в калейдоскопе. Хоп и другая картинка, другие мысли. Мои сейчас постоянно крутятся совсем в другом направлении.
Было ли у нас с Лешей хоть что-то настоящие? Хоть на чуть-чуть? Были ли «мы»? Или он просто меня пожалел? Кто та блондинка, с которой его видел Самсонов?
Ответ находится, когда я прихожу к Юляше в гости. Точнее сама напрашиваюсь и нарочно слишком долго торчу у подъезда. Будто зайти не решаюсь, а на деле гипнотизирую окна Лешиной квартиры.
Ну же! Выходи! Вот моя полная капитуляция. Мне уже плевать на письмо. На все плевать. Только скажи, что «мы» были по-настоящему! Что ты целовал меня не потому, что так было нужно, а потому что ты этого хотел.
Внутренности скручивает стоит вспомнить как он это делал. Его губы, дыхание, вкус. Его шутки, ухмылки, блеск карих глаз. Сколько всего в его выразительном взгляде? Ужаса, боли. Но он не дает этому всему просочиться. Прячет глубоко внутри. Запечатывает как в саркофаг. Откуда в нем столько силы? Мужества? Носить все это в себе, при этом отдавать в мир искренность, смех, душевные разговоры. Сколько интересного он рассказывал Женьке. Даже я слушала с раскрытым ртом, мысленно требуя поведать что-нибудь еще.
У осьминога три сердца. Вы знали? И голубая кровь. А муравьи поднимают вес в пятьдесят раз больше собственного.
Я скучаю по нашим разговорам. Нет. Не скучаю. Мне они жизненно необходимы. Просто говорить с тобой. Слушать. Спорить, как мы это делали, рассуждая об отношениях Скарлетт и Ретта Батлера.
Да, с Женькой ты говорил о космосе, рыбалке и каких-то пацанячих вещах. Со мной же
