тут к ней приклад приделали да ствол подлиннее, может и на сотню метров смогу цели «гасить»?
Рабинович преподнёс винчестер 1895 года, переделанный под «мосинский» патрон. По нынешний, понятно, тупоконечный. Я, кстати, сильно удивился, увидев его. Привык остроконечные пули видеть в фильмах.
Этим подарком я сильно заинтересовался. Раз можно под этот патрон переделывать, я могу своим орлам не только американскую «двенадцатизарядку» выдавать, но и такой гибрид. У него пуля мощнее и дыма меньше, так что, если вместе…
А Гольдберги немного выбились из ряда. От них я получил охотничье ружье и поцелуй в щёчку. «Слонобой» мне вручил Ян, а поцеловала Сарочка. Хорошо, что не перепутали!
Я ерничал про себя, а у самого вдруг стало тепло на сердце. Ведь готовились, договаривались между собой, подарки присматривали… Это так приятно! Я больше не один в этом мире!
Глава 12
Из мемуаров Воронцова-Американца
'…Естественно, что мы все вместе поехали в тир. И я там стрелял, стрелял и стрелял, просто до одурения. Нет, конечно, стрелял не только я, но остальные делали это вежливо, деликатно и по чуть-чуть. А вот я… Да, дорвался.
Потом было обсуждение. В основном, между мной, Семецким и ганфайтером. Разумеется, на английском, русским Генри пока владел плоховато. Очень быстро мы пришли к вопросу, что именно из подарков может подойти для вооружения не только меня, а, скажем так, «оперативного состава» нашей корпорации. Ну, или ополчения. «Слонобой» мы даже обсуждать не стали. Он явно на богатого охотника рассчитан. Да и тому — выстрелить несколько десятков раз за всю жизнь. Нет, не то! Автоматическую винтовку маузера мы дружно заклеймили. Капризна она, не то что «образец 1898 года». Отказала пару раз. Если в грязь упадет — то все, механизм заклинит. Да и дороговата, собака… Пистолет-карабин нагана дешев, но уж больно у него эффективная дистанция невелика. Да и патрон слабоват. Про скорость перезарядки я вообще молчу.
А вот дальше мы заспорили. Семецкий считал, что лучше всего подойдет подарок Рабиновича. Расхваливал мощный патрон, приемлемую дальность эффективной стрельбы и разумную цену. А вот Генри, как истинный сторонник высокой скорости стрельбы, выступал за подарок Ухтомских. И плевать ему было, что тот больше тысячи рублей стоил. Его тезис был «на безопасности не экономят, трупу деньги ни к чему!» И кивал на высокую скорость стрельбы и перезарядки. Да и до полутора сотен шагов эта машинка показывает приемлемую точность и убойность. А дальше, мол, охране стрелять не надо!
Я тогда еще с улыбкой подумал, что вижу типичный пример профессиональной деформации. Генри мыслил как стрелок-одиночка и телохранитель. Или как начальник небольшой группы телохранителей. А Юрий — как командир воинской части. К примеру, как командир роты. И явно им не суждено было договориться!
Но тут они, заметив мою улыбку, пристали ко мне, чтобы я высказал, кто из них прав…'
Одесса, 6 июня (18 июня) 1899 года, воскресенье.
— Я думаю, тут дело не в оружии, а в патроне! — дипломатично ответил я. — Патрон для пистолета Маузера имеет небольшую мощность. Именно это и позволило сделать автоматику пистолета такой безотказной. Но именно малая мощность приводит к небольшой эффективной дальности. А патрон для русской «трехлинейки», напротив, слишком мощен. И потому он будет позволять стрелять далеко и точно, но не позволит создать самозарядную винтовку под себя. По крайней мере, не на сегодняшнем уровне развития техники! И не с сегодняшними материалами.
Потом подумал и добавил:
— Вот если бы разработать какой-нибудь… — тут я замялся, подыскивая нужное слово, — Какой-нибудь «промежуточный» патрон… Чтобы калибр тот же, «три линии», а во всем остальном — посередине! По навеске патрона, по массе пули, да даже по длине гильзы и диаметру её донца! Ну и карабин под него разработать… Вот тогда да, такой подошел бы идеально!
— Юрий Анатольевич! — укоризненно протянул Семецкий, от возмущения перейдя не только на «вы», но и на русский, и сильно повысив голос. — Да что же вы такое говорите! Новый патрон разрабатывается годами. Иногда и десяток лет. И стоит это безумных денег! А у нас нет ни денег, ни времени! Сейчас нужда приперла…
— Я-таки дико извиняюсь! — раздалось из-за моей спины. — Но если вы заплатите мне по рублю за патрон и двести рублей за карабин, я сделаю вам их к осени! Самозарядку пока не обещаю, но стрелять будет. Опробуете свой патрон, если так хотите!
— Вы кто такой, любезнейший?- холодно спросил Семецкий, возмущенный не столько даже тем, что в наш разговор так бесцеремонно влезли, сколько тем, что охранники это допустили. И подпустили постороннего так близко.
— А это — Изя Нудельман, с Тираспо́льской! А это сынишка его, Мойша! — тут же пояснил Рабинович, указав на молодого парня, стоявшего чуть в отдалении. — Они большую часть наших подарков и изготовили. Вот я его с сыном позвал, посмотреть, как пройдет!
— Отлично! — сменил гнев на милость Семецкий, поняв, что вины охраны не было. — Однако я вам как специалист говорю, переделать винтовку под другой патрон — это одно, а вот разработать новый патрон, да ещё и карабин под него — совсем другое!
— Может быть, вы там, в Северной Пальмире, и большой специалист, но у нас, в Пальмире Южной…
И тут я вспомнил окончание этого анекдота: «А у нас в Одессе ты — просто поц! Кепку мерить будешь?» — и, опасаясь, что прозвучит что-то подобное, перебил:
— Я согласен, господин Нудельман! Если осенью вы принесете карабин и три сотни таких патронов присутствующему здесь Пересу Хаймовичу, он выплатит вам от меня пятьсот рублей. А мы с ним уж как-нибудь сочтемся.
И протянул ему руку. Нудельман, не колеблясь, пожал её, но возразил совсем по другому поводу:
— Ну, шо вы такое говорите? Какой из меня господин? Я — Изя, Изя с Тираспо́льской! Я один такой, меня вся Одесса знает. А «господ Нудельманов», я-таки дико извиняюсь, в Одессе много, вот хоть брат мой Абрам, тот — господин Нудельман. И сын его, как вырастет, будет господином Эммануилом Нудельманом зваться! А меня все звали и зовут просто Изя.
— Уничижение паче гордыни! — тихо, но с некоторым пониманием пробормотал Семецкий.
— Melius provinciae primum esse quam Romae secundus[52]! — немного выбиваясь из образа провинциального еврея, ответил оружейных дел мастер.
Одесса, 7 июня (19 июня)
