в Торп-Эмброзе, и сказать мне ваше мнение о новом управителе.
Мидуинтер вдруг выступил вперед, прямо к Аллану.
– Я говорю не о вашем управителе и не о вашем поместье, – с гневом возразил он. – Я говорю о себе самом. Слышите? О себе самом! Я не гожусь вам в товарищи, вы не знаете, кто я.
Он отошел в темноту так же внезапно, как и вышел из нее.
– О боже! Я не могу сказать ему? – сказал он себе шепотом.
На минуту, только на одну минуту Аллан был удивлен.
– Я не знаю, кто вы?
Даже когда он повторил эти слова, его веселая беспечность одержала верх. Он поднял бутылку с виски и значительно ею потряс.
– Спрашиваю вас, – продолжал он, – сколько вы выпили этого докторского лекарства, пока я сидел на бизань-мачте?
Его беспечный тон довел Мидуинтера до крайней степени раздражения. Он вышел опять на свет и сердито топнул ногой.
– Слушайте меня! – сказал он. – Вы не знаете и половины тех низких поступков, какие я делал в своей жизни. Я был работником у лавочника, я мел лавку, запирал ставни, я разносил книги по улицам и ждал денег моего хозяина у дверей его покупщиков…
– А я никогда не делал и половины таких полезных вещей, – отвечал Аллан. – Милый и добрый друг, как трудолюбивы были вы в вашей жизни!
– Я был бродягой в моей жизни, – свирепо отвечал Мидуинтер. – Я был уличным скоморохом, странствовал с цыганами; я пел за полпенни с пляшущими собаками на большой дороге; я носил лакейскую ливрею и служил за столом; я был поваром на корабле и чернорабочим у голодного рыбака! Что может иметь общего джентльмен в вашем положении с таким человеком, как я? Разве вы можете допустить меня в торп-эмброзское общество? Одно мое имя будет для вас упреком. Представьте себе лица ваших новых соседей, когда их лакеи доложат об Озайязе Мидуинтере и об Аллане Армадэле!
Он хрипло засмеялся и повторил опять их имена с презрительной горечью, безжалостно подчеркивавшей контраст между ними.
Что-то в звуке его смеха неприятно подействовало даже на беспечную натуру Аллана. Он приподнялся и серьезно заговорил в первый раз:
– Шутка шуткой, Мидуинтер, но вам не следует заводить ее слишком далеко. Я помню, вы и прежде говорили мне что-то в этом роде, когда я ухаживал за вами в Сомерсетшире. Вы принудили меня спросить вас, заслуживаю ли я, чтобы вы отталкивали меня от себя. Не принуждайте меня спросить вас об этом опять. Шутите сколько хотите, любезный друг, только другим образом, а это оскорбляет меня.
Как ни просты были эти слова и как ни просто они были сказаны, они в одно мгновение произвели переворот в душе Мидуинтера. Его впечатлительная натура была поражена, как от внезапного удара. Не говоря ни слова в ответ, он отошел на затененную часть корабля, сел на доски, наваленные между мачтами, и провел рукой по лбу с каким-то странным и расстроенным видом. Хотя он опять разделял веру отца своего в судьбу, хотя в душе его не было ни малейшей тени сомнения, что женщина, которую мистер Брок встретил в Сомерсетшире, и женщина, которая пыталась утопиться в Лондоне, – одна и та же, хотя весь ужас, овладевший им, когда он в первый раз прочел письмо из Вильдбада, охватил его опять, простые и благородные слова Аллана в защиту их дружбы поразили его самое сердце с силой, более непреодолимой, чем сила его суеверия. Вследствие этого самого суеверия он теперь отыскивал в себе силы, которые могли бы поддержать его, пожертвовать своим чувством, которое могло как-то оскорбить добрые чувства друга.
– Зачем огорчать его? – шептал он сам себе. – Мы еще не дошли до конца. Позади нас стоит эта женщина во мраке. Зачем сопротивляться ему, когда вред сделан и предосторожность является слишком поздно? Что должно быть, то будет, что могу я сделать с будущим и что может сделать он?
Он возвратился к Аллану, сел возле него и взял его за руку.
– Простите меня, – сказал он кротко. – Я оскорбил вас в последний раз.
Прежде чем Аллан успел ответить, Мидуинтер схватил бутылку с палубы.
– Вы попробовали лекарство доктора? – воскликнул он с внезапным усилием подражать веселости своего друга. – Почему же не попробовать и мне?
Аллан был в восторге.
– Вот эта перемена к лучшему! – сказал он. – Мидуинтер опять стал самим собой. Слушайте! Вот поют птицы.
Он сам запел громким веселым голосом и ударил Мидуинтера по плечу со своим обычным искренним дружелюбием.
– Как вам удалось очистить вашу голову от этих проклятых глупостей? Знаете ли, что вы напугали меня, уверяя, что с которым-нибудь из нас случится что-нибудь, прежде чем мы сойдем с этого корабля?
– Чистый вздор! – возразил Мидуинтер презрительно. – Мне кажется, что голова моя еще не совсем в порядке после этой горячки, у меня на шляпе пчела, как говорят на севере. Будем говорить о чем-нибудь другом, о тех людях, которым вы отдали внаймы коттедж. Желал бы я знать, можно ли положиться на слова агента о семействе майора Мильроя? Может быть, у них в семействе еще есть женщина, кроме жены и дочери.
– Ого! – вскричал Аллан. – Вы начинаете думать о нимфах между деревьями и о волокитстве в фруктовом саду? Еще женщина, э-э! Ну что, если в семейном кружке не найдется другой? Нам придется опять спускать полкроны, кому из нас удастся заслужить расположение мисс Мильрой.
Раз в жизни Мидуинтер заговорил так же беспечно и небрежно, как сам Аллан:
– Нет, нет! – сказал он. – Хозяин коттеджа майора имеет первое право на внимание его дочери. Я удалюсь на задний план и буду ждать первой дамы, которая появится в Торп-Эмброзе.
– Очень хорошо! Я для этого прибью в парке приглашение к Норфолкским женщинам, – сказал Аллан. – Вы имеете какое-нибудь предпочтение к росту и цвету лица? Каких лет должна быть ваша возлюбленная?
Мидуинтер забавлялся своим суеверием, как человек забавляется своим ружьем, которое может убить его, или свирепым зверем, который может изуродовать его на всю жизнь. Он назвал лета женщины в черном платье и красной шали.
– Тридцати пяти, – сказал он.
Когда эти слова сорвались с его губ, поддельная веселость оставила его. Он встал, оставаясь непроницаемо глух ко всем насмешкам Аллана над его необыкновенным ответом, и опять начал ходить по палубе в полном молчании. Мысль, преследовавшая его в час мрака, опять преследовала его теперь в час рассвета; вновь его душой овладело убеждение, что с Алланом или с ним случится что-нибудь, прежде чем они оставят
