пистолетов.
Перестрелка продолжалась пятьдесят восемь секунд.
Трое нападавших были убиты на месте. Четвёртый, раненый в обе ноги, пытался отползти к переулку, но карабинер добил его длинной очередью. Пятый скрылся в толпе зевак и исчез в лабиринте переулков за театром «Арджентина».
Кортеж вернулся во внутренний двор Палаццо Венеция через семь минут сорок секунд после взрыва.
Муссолини вышел из машины сам. Мундир был цел, только пыль на плечах. Лицо было бледное, но спокойное. Он поднялся по лестнице в свой кабинет, сел за стол, налил себе стакан воды из графина и позвонил начальнику полиции Артуро Боккини.
— Артуро, — сказал он спокойно, — найди мне тех, кто это сделал. Всех. До единого. И быстро.
На следующий день все газеты вышли с одинаковыми заголовками на первых полосах:
«Трусливое покушение сицилийской мафии на Дуче! Героическая охрана спасла Вождя нации!»
Через восемь дней Боккини доложил лично: исполнители — боевики из кланов Греко (Кальтаниссетта) и Лучано (Палермо). Это была месть за репрессии префекта Мори в 1926–1929 годах. Тридцать один арест по всей Сицилии. Четырнадцать человек расстреляны во дворе тюрьмы Уччардоне без суда.
Но Муссолини понимал, что это может быть не мафия, а люди намного страшнее. И возможно, его намеренно оставили в живых. Если это было предупреждение, то скоро должен был появиться намёк, какой-то знак. И он ждал.
Глава 17
1 августа 1937 года, Нанкин. Западная окраина города.
Жара дня ещё не выветрилась из узких проходов. Глинобитные стены держали тепло, как печи. По канавам стояла вода цветов ржавчины, над ней вились тучи мелких мушек. Детей давно загнали в дома, собаки забились под телеги. Только старый нищий у ворот храма предков всё ещё тряс пустой чашкой, но и тот уже клевал носом. К восьми вечера улица умерла. Были слышны лишь редкие шаги рикш, возвращающихся с ночных заказов, да скрип колёс тележек мусорщиков.
Заброшенная рисовая сушилка стояла в самом конце тупика, за грудой треснувших корзин и свалкой бамбуковых жердей. Когда-то здесь сушили урожай с полей у Сюаньу, теперь внутри росла только трава арундо — высокая, с человеческий рост.
Первым пришёл человек в выцветшей синей рубахе с заплатой на левом локте. У него висело полотенце через плечо, на ногах были соломенные сандалии, будто он пришёл только что с поля у озера. Он проскользнул через боковую щель, присел у стены на корточки и стал ждать, глядя в темноту.
Через семь минут появился второй. На голове у него была соломенная шляпа, низко надвинутая, даже сейчас, когда солнце уже давно село. Под мышкой был свёрток из старой «Да гун бао», сложенный так, чтобы не бросался в глаза. Он не поздоровался, просто положил свёрток на плоский кирпич посреди пола и сел напротив первого, скрестив ноги.
Третий пробирался с тыла, через огороды. Перепрыгивал канавы, цеплялся за изгороди из колючего бамбука. Молодой, худой, в тёмной студенческой куртке с потёртым воротником. Волосы длинные, спадающие на глаза. Он вошёл внутрь, кивнул обоим и занял место у выхода, спиной к щели, через которую виднелась улица и кусок неба.
Четвёртый шёл открыто, по главной тропе. Широкоплечий, в короткой рубашке, руки в карманах. На поясе висел нож в деревянных ножнах. Он прошёл внутрь, оглядел всех, выбрал место у противоположной стены и сел, вытянув ноги.
Последним явился седой. Ему не было и сорока, но виски были уже совсем белые, будто припорошённые инеем. На нём была простая серая рубаха, заправленная в штаны, и лёгкие матерчатые туфли без задников. Он притворил за собой доску, служившую дверью, и только тогда пятеро оказались вместе впервые за последние два месяца.
Человек в шляпе развернул газету. Внутри лежали пять варёных яиц, ещё тёплых, кусок солёной редьки, завёрнутый в банановый лист, и глиняная фляга с байцзю объёмом в пол-литра. Он разломил редьку широким ножом, раздал каждому по ломтю. Потом очистил одно яйцо, разрезал его на пять ровных частей и положил каждому на колено.
Тот, что в синей рубахе, откусил редьку и сказал тихо:
— Всё. Картина собрана до последней нитки. Больше не нужно бегать за крохами.
Тот в шляпе кивнул:
— Месяц потеряли даром. Ещё неделя — и будет поздно.
Молодой, не поднимая глаз от своего куска яйца:
— Он всё ещё думает, что его тропы чистые? Что никто не видит?
Широкоплечий фыркнул:
— Он осторожен. Не ходит по светлым улицам. Не говорит с теми, кто болтает на углах. Даже письма пишет сам, не доверяет секретарям.
Синяя рубаха:
— Осторожен, да. Но всё равно ходит. И всё равно говорит. Просто не с нами. С теми, кто приносит толстые жёлтые конверты. Я видел один такой. Бумага плотная, на ней печать американского банка в Гонконге. Ещё хрустит, будто вчера из типографии.
Шляпа тихо рассмеялся:
— Значит, корову перевели на новое пастбище.
Синяя рубаха:
— Перевели. И доят теперь только с одной стороны. Старая доярка осталась без ведра, без миски, даже без ложки. И очень сердится.
Седой, который до этого молчал, сказал:
— Старая доярка уже прислала гонца. Через Синьцзян, через пустыню. Письмо короткое. Три строки. «Если он собрался продать нас — мы продадим его первыми. И как можно быстрее».
Молодой вытер пальцы о штаны:
— Мы первыми не успеем. Приказ уже пошёл по проводам. Первый эшелон уходит через двенадцать дней. Сто двадцать три человека. Все фамилии я видел. Некоторые со мной в одном полку стояли в двадцать девятом под Цзинанем. Теперь их отправляют домой, как ненужный хлам.
Широкоплечий кивнул:
— Я был на Северном вокзале позавчера ночью. Смотрел списки на доске объявлений для служебного пользования. Там даже дети некоторых указаны — чтобы билеты на всех выписали. Поезд идёт через Ланьчжоу, потом на Урумчи, потом дальше.
Шляпа стукнул кулаком по колену:
— Значит, часы уже пробили.
Синяя рубаха поднял ладонь — тише. — Часы не пробили. Часы остановились. Он думает, что всё уже решил навсегда. Подписал бумаги, взял первые деньги, даже подарки выбрал — чай и шёлк для чужой тёти. Он расслабился. А когда человек расслабляется — он совершает ошибки.
Молодой спросил:
— Какая ошибка станет последней?
Синяя рубаха улыбнулся — впервые за весь вечер:
— Он поедет встречать железных птиц лично. В конце августа. Будет большая церемония: оркестр, флаги трёх цветов, иностранные фотографы с большими камерами. Он выйдет в белом кителе, улыбнётся широко, пожмёт руки,
