мне до колен. Правда, без куртки, о чём я пожалела, когда поднялся ветерок.
Я остановилась и оглянулась на замок. В окне Брэма горел свет, и я знала, что он и Фергус наблюдают, даже если я не могла их видеть. Они не выпускали меня из виду.
Не то чтобы им нужно было беспокоиться. Пешком я бы далеко не ушла. Солнце было такой же эффективной тюрьмой, как любая башня, в которую Брэм мог бы меня запереть.
И где, чёрт возьми, он начал угрожать этим?
Я снова закипела, гнев поднимался так быстро, что я чуть не подавилась им. Прошлой ночью, когда я встала перед ним на колени и сказала, что принимаю нашу связь, он сказал мне, что мы равны. Очевидно, это чувство применялось только тогда, когда я делала именно то, что он хотел. В тот момент, когда я дала отпор, равенство вылетело прямо из окна замка.
Дело в том, что я даже не была твёрдо настроенна ехать в Кровносту. Когда я предложила это, я всё ещё не оправилась от слов Фергуса о том, что гонец пропал без вести — и что статус моего отца неизвестен. Если быть честной самой с собой, то на самом деле я не хотела возвращаться.
Да, была маленькая часть меня, которая беспокоилась об Александре. Он спас мне жизнь, и, казалось, питал ко мне хоть какую-то привязанность. На протяжении многих лет он время от времени проявлял ко мне доброту. Посторонний мог бы отмахнуться от его случайных вспышек доброжелательности, но любая крупица сострадания была драгоценна, когда ты умирал с голоду.
Однако у меня не было никаких иллюзий относительно его истинной природы. Как и наш отец, он больше заботился о власти, чем о каких-либо семейных связях. Он был зол, когда Григорий настоял на том, чтобы получить слёзы дракона. Он предпочёл бы позволить нашему отцу умереть, чтобы он мог стать принцем.
Но каким бы безжалостным ни был Александр, я не была уверена, что он сможет справиться с Григорием, если наш дядя решит занять трон. Я не была уверена, что Григорий сможет обойти Кровь, но казалось наивным думать в абсолютах. Всё было возможно, верно? Александру было сотни лет, и он никогда не слышал о Чёрном Сеттанисе.
Но Григорий слышал. Было ли такой большой натяжкой думать, что он также может знать, как обойти запрет Крови на убийство законного принца?
Это был вопрос, на который я не могла ответить. Единственное, в чём я была по-настоящему уверена, так это в том, что я не могла помочь своему брату. Даже если бы у меня был способ добраться домой, какую помощь я могла бы предложить?
«Ты такая слабая».
Я повернулась спиной к замку и продолжала идти. Брэм был прав. Я не могла сравниться с «пиявками» в Кровносте. Тренировки в спортзале — это одно. Сражение с закалёнными в боях воинами моего отца было другим. И если бы Григорий сейчас был главным, то лучшее, на что я могла надеяться, — это провести свою жизнь в качестве наложницы какого-нибудь второстепенного принца.
Самое худшее? Пытка, за которой следует медленная и мучительная смерть.
Лёд скользнул по моему позвоночнику. Вздрогнув, я поплотнее закуталась в кардиган. Впереди сверкнуло озеро, и я зашагала быстрее, мои шаги поглощали землю. Я была не так быстра, как Брэм или Фергус, когда они демонстрировали эти ослепительные вспышки скорости, но я была намного быстрее, чем раньше.
Ещё один побочный эффект драконьей крови. Её сила гудела под моей кожей. Фергус утверждал, что это пройдёт — или что я привыкну к этому и перестану замечать, — но часть меня надеялась, что этого не произойдёт. Я так долго была бессильна, что было приятно хоть раз почувствовать себя сильной.
И, возможно, именно поэтому слова Брэма ранили так глубоко. Они с Фергусом были невероятно сильны. Даже с моими новообретёнными способностями я никогда не сравнюсь с ними. И снова словно оказалась в Кровносте. Там моё человеческое наследие поставило мне цель на спину. Я была результатом постыдной неосмотрительности, мне позволили жить только потому, что однажды я могла оказаться полезной.
Я верила, что с Брэмом и Фергусом всё было по-другому. Что они хотели меня такой, какая я есть. Что их не волновали мои слишком короткие клыки, или моя неспособность направлять, или мои жалкие боевые навыки. А может быть, и нет.
Но это не означало, что они имели право ограничивать мои передвижения — даже если они утверждали, что делали это для моей безопасности.
Я добралась до озера, которое было намного больше, чем казалось из замка. Вода простиралась так далеко, что я не видела другую сторону. Но я знала, что она была там — и, вероятно, ближе, чем казалось. Обещание бесконечной воды было иллюзией. У всего есть свои пределы.
Неужели Брэм дал мне озеро и сказал, что это океан?
Я посмотрела на руку, которую он исцелил в ту ночь, когда они с Фергусом пригласили меня на ужин. Кожа была настолько идеальной, что трудно было поверить, что на ней когда-либо были шрамы. Но, как сказал сам Брэм, шрамы под ним было гораздо труднее залечить.
«Ты такая слабая».
Часть меня — большая часть, чем мне было удобно признавать, — хотела отмахнуться от этого, как от ничего особенного. Кто бы не хотел, чтобы два больших, сильных мужчины присматривали за ними? Но была разница между защитой меня и попранием моей независимости. Брэм говорил в гневе, когда был неосторожен и с большей вероятностью выдал бы свои истинные чувства. И он казался совершенно серьёзным, когда угрожал запереть меня в башне при одном только предположении о моём возвращении в Кровносту. Ему было больше трёхсот лет. Существовал вполне реальный шанс, что он счёл тюремное заключение приемлемым способом прекратить спор.
У меня пересохло в горле. Брэм, Фергус и я были парой. Нашу связь невозможно было отменить. Но если бы они рассматривали меня как собственность, а не как партнёра, никакой умопомрачительный секс не смог бы спасти наши отношения.
И это подняло ещё один вопрос — и на который я определённо не хотела отвечать.
Неужели я сбежала из одной тюрьмы только для того, чтобы попасть в объятия другой?
Глава 20
Брэм
— Ты видишь её? — в сотый раз спросил Фергус. Может быть, тысячный. Я не уследил за этим. Я был слишком занят тем, что надирал себе задницу за то, что
