его убить, — сказала Даша и в упор посмотрела на поэта.
Тот собирался что-то сказать, но так и застыл с полуоткрытым ртом.
— Что? Теперь вам уже не кажется, что он поступил ужасно? Да ведь он прав! Кому захочется держать подле себя ядовитую змею или бомбу с зажженным фитилем? Это просто мера предосторожности. Совершенно разумная.
— Нет, — ответил Быстрицкий. — Стужев как раз из тех, кто запросто мог бы завести ядовитую змею, просто потому, что ни у кого другого нет, а у него вот есть. Я его отлично знаю. Когда он служил при Черкасском разломе, то пытался приручить вылезшего из разлома многорогого демона, хотел сделать из него ездовое животное. И хотя из этого ни черта не вышло, а сам Кирилл чуть не погиб, но… другим такое даже в голову не приходило.
— Так или иначе, я ему, видимо, больше не нужна. — Даша пожала плечами. — Ведь к идее приручить демона он, вероятно, тоже в какой-то момент охладел. А если бы у него получилось, то охладел бы еще быстрее.
Быстрицкий внимательно поглядел на нее.
— Вы его любите, верно? — спросил он.
— Не вижу нужды отвечать на этот вопрос, — сказала Даша и отвернулась, чтобы не было видно выступивших слез.
— Вы на него уже ответили, — сказал Быстрицкий и вздохнул.
Даша почувствовала, как жар прилил к щекам, и сжала кулаки от досады. В последнее время ей все сложнее было напоминать себе, что она, в конце концов, офицер, и ей нужно блюсти честь мундира.
Минуту-другую они провели молча, и Даше это молчание уже начало казаться нестерпимым. Быстрицкий тоже будто был не в своей тарелке и теребил пальцами пуговицу сюртука.
— Вы успели уже посетить здесь оперу? — спросил он вдруг.
Даша поначалу даже не поняла вопроса — настолько он показался ей неуместным. В самом деле, при чем тут опера? Он просто пытается развлечь ее светской беседой? Должен же он понимать, до какой степени это сейчас лишнее…
— Простите, что? — переспросила она. — Нет, не была. Я была занята… и кроме того, меня никто не приглашал…
— В таком случае я вас приглашаю, — сказал он. — У меня как раз абонирована ложа, а завтра дают оперу «Вегеций». Это лучшее зрелище, какое можно увидеть в столице. Три часа действия, прекрасные костюмы, будет петь Рикольди…
— Вы серьезно?.. — спросила она. — Я полагаю, вы должны понимать, что мне сейчас не до развлечений. Тем более там наверняка будет… он.
— Будет, конечно же. — Быстрицкий кивнул. — Но вы знаете… я сам не раз бывал в положении, подобном вашему. И в реальном мире, и в поэтическом, в котором я провожу куда больше времени. И знаете что? Я уверен, что клин надо вышибать клином. Лучше взглянуть своей боли в лицо — тогда она пройдет быстрее.
— Вы все-таки шутите. — Даша поморщилась. — И шутки у вас жестокие.
— Ничуть. — Быстрицкий помотал головой. — Если бы вы были обыкновенной барышней, я бы не стал призывать вас к таким подвигам. Но я-то знаю вас, вы именно такой человек, которому можно рекомендовать это горькое лекарство.
— Мне все чаще хочется перестать быть таким человеком, — проговорила Даша. — В этом нет ничего хорошего. Кругом твердят, какая я сильная. Но какой смысл быть сильной, если это приводит лишь к одному: все норовят проверить твою силу на прочность. Я устала быть сильной! Я хочу быть слабой! Почему мне отказано в такой простой вещи?!
Она вдруг почувствовала, что не может сдержать слезы. А еще мгновение спустя уткнулась в лацкан коричневого сюртука, пахнущего терпкими духами и немного — табаком.
Ладонь Быстрицкого легла на ее темя, легонько поглаживая по волосам.
— Ну-ну, — приговаривал он. — Не плачьте. Мне ужасно тяжело видеть, как вы плачете. Будь моя воля, вы бы только улыбались всегда, всю жизнь, я бы что угодно сделал для этого.
Даша шмыгнула носом и подняла глаза, взглянув в его лицо.
— И вам я тоже нужна, как какая-то диковинка, верно? — спросила Даша. — Как живой сюжет для вашей поэмы?
— Нет, — серьезно ответил Быстрицкий. — Вы мне нужны как человек, с которым я бы прожил всю жизнь. Впрочем… я понимаю, что сейчас вы не готовы говорить о таких вещах. Не будем об этом. Но мое приглашение остается в силе. Уверяю вас, пропустить последнее представление «Вегеция» было бы очень обидно. Потом вы, вероятно, уедете. Бог весть еще когда вернетесь…
— Я подумаю. — Даша шмыгнула носом. — Если вы обещаете, что… я не буду там кем-нибудь оскорблена.
— Даю слово, — ответил поэт. — Вы будете со мной, и по закону я буду драться со всяким, кто позволит себе какую-либо дерзость в отношении вас.
— Не забывайте, что я офицер. — Она горько усмехнулась. — По кодексу мне следует защищать свою честь самостоятельно. Не скажу, что до сих пор я успешно с этим справлялась, но… так или иначе спасибо вам.
— Вот и отлично, — ответил Быстрицкий с заметным облегчением. Кажется, он не очень верил, что Даша согласится. — Я пришлю за вами лошадей к восьми.
Даша в ответ попыталась улыбнуться. Вышло не очень.
Глава девятнадцатая, в которой мерцают тени в театре
§ 74. Если женщина, имеющая близкого дееспособного родственника, будет оскорблена в то время, когда ее сопровождает лицо, с которым она находится в далекой степени родства или вовсе не находится в родстве, то право требования удовлетворения за нанесенное оскорбление принадлежит сопровождающему ее лицу.
Дуэльный кодекс Борейской империи
Первый и последний раз Даша была в театре в детстве, когда они еще жили в губернском городе. Местный театр был маленький, и давали там какой-то бесхитростный водевиль про мужа и жену, что изменяют друг другу направо-налево. Даша тогда по молодости лет почти ничего не поняла, лишь запомнила, что зал часто взрывался смехом, и громче всего именно над теми репликами, которых она не понимала.
Опера «Вегеций» была совершенно иного рода. Она рассказывала о трагедии древнего полководца, который полюбил пленницу, принцессу покоренного народа, а она привела его к гибели ради свободы своей страны. Но и свободы тоже не добилась.
Даша прочла множество книг о воителях прошлого, и история Вегеция ей была тоже небезызвестна. Но прочувствовать атмосферу настоящего оперного театра, где собираются сливки общества, она давно мечтала. Ей это представлялось чем-то удивительно изысканным.
Может быть, это было главной причиной, почему она согласилась на предложение Быстрицкого. У нее было более чем достаточно поводов для отказа, но она все-таки не
