поэзия имеет дело с настроениями и переживаниями, а настроения и переживания многообразны. Нельзя ограничить лирическую поэзию только мотивами барабанного боя и боя часов. (Аплодисменты.) Странная вещь: тот же Сосновский, которого я всегда читаю со вниманием и которого считаю одним из самых талантливых наших публицистов, который очень правильно подмечает причины скуки в наших клубах и причины успеха Есенина, тот же Сосновский замечает, что Есенин говорит о таких чувствах, о которых запрещено говорить в ячейке.
Но неужели все то, о чем не говорят в ячейках, упадочничество? Если наша комсомольская и вузовская молодежь с охотой читает Есенина — то разве только потому, что его поэзия упадочна? Но это-то и неправда, и вовсе наша молодежь, в подавляющем большинстве своем, не упадочна. Упадочников — меньшинство, а круг читателей Есенина шире круга упадочников и если молодежь, всегда более чуткая, чем наш брат, человек зрелых лет, взволнованно читает такие строки:
Не буди того, что отмечалось,
Не волнуй того, что не сбылось.
Слишком раннюю утрату и усталость
Испытать мне в жизни привелось.
то не потому, что это упадочничество, а потому, что это подлинная, волнующая лирика, хотя бы и чуждая нашей молодежи по своему содержанию. Вообще вся борьба с Есениным, который подменяется есенинщиной, — напоминает мне борьбу с кожаным болванчиком, которого можно бить по морде совершенно безнаказанно. Такую же роль кожаного болванчика для некоторых любителей начинает играть большой поэт, заплативший своей кровью за свою трагическую, социально обусловленную оторванность от великого движения своего времени. Он хотел быть вместе с революцией, но не сумел. Он не пошел в ногу с жизнью — и жизнь ушла от него. И он погиб. Но погиб не потому, что был алкоголиком. Напротив. Он сделался алкоголиком потому, что чувствовал надвигающуюся гибель, потому что жизнь, настоящая, творческая, с ее борьбой, уходила от него, оставляя его одного с томительными мечтами о невозвратной, ушедшей в прошлое деревянной Руси.
Русь моя, деревянная Русь,
Я один твой певец и глашатай.
Это ведь было одним из центральных мотивов его поэзии — и не случайно, а с полным сознанием своей роли бросил он поэтическую фразу: «Я последний поэт деревни», — и эта поэтическая фраза является далеко «не фразой» в житейском смысле. Он и в самом деле «последний поэт» старой, дореволюционной деревни капиталистической эпохи, которая разрушалась и погибала на его глазах. Вспомните его последние посещения «родных мест», — страшное разочарование, которое его охватило, его тоскливое восклицание:
Какого ж я рожна
Орал в стихах, что я с народом дружен.
Моя поэзия здесь больше не нужна.
Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.
А ведь — это приговор, это — смерть, и нечему удивляться, что Есенин стал пить горькую: он начал умирать задолго до самоубийства — оттого-то в стихах его последних двух лет так много мотивов гибели. Оттого-то его самоубийство не является озорством, чем-то таким, что можно осудить, не поняв. Я ведь не говорю об оправдании самоубийства. Я говорю о том, что его надо понять — так же, как и хулиганство Есенина, в наличности которого нельзя, разумеется, сомневаться. И хулиганство его, отвратительное, как всякое другое, и заслуживающее самого резкого осуждения, было такой попыткой уже падающего и малокультурного человека найти какое-то спасение перед лицом надвигающейся гибели. Оттого-то я и говорю — хулиганство чубаровцев и хулиганство поэта Есенина несколько различны по мотивам, хотя социально вредны одинаково, а б.м. хулиганство Есенина объективно даже вреднее. Но констатировав эту вредность — нельзя не пытаться понять, по каким причинам оно возникло, это хулиганство большого поэта. Именно потому, что он большой поэт, любимец молодежи, а не первый встречный чубаровец. Ведь «объяснить», «понять причину» это и значит правильно истолковать и обезвредить явление. А голое осуждение Есенина, как хулигана, — не опорочивает его поэзии — в ее не упадочнической части. Эта поэзия приобретает еще больший социальный интерес, так как она раскрывается перед нами как лирическая трагедия человека, не сумевшего преодолеть трудностей своего житейского и поэтического бытия. Ведь в его пьяном надрыве, отвратительном, как всякий другой пьяный надрыв, звучали нередко ноты подлинного раскаяния, настоящей боли. Ведь то самое стихотворение, которое цитировал Сосновский: «Пей, сука, пей», кончается словами: «Дорогая, я плачу, прости, прости». Заметьте, что Есенин один из самых целомудренных поэтов (Смех.], если вырезать из его книги цикл «Москва кабацкая». Я предлагаю вам взять первый том его и с карандашом в руках подчеркнуть все любовные мотивы его лирики. Вы увидите, что их очень мало. Любовной лирики, я не говорю уже об эротике за исключением «Москвы кабацкой» почти нет. Только в последние годы его жизни, когда ломалась деревянная Русь, только в последние годы его жизни появились любовные мотивы, несколько кабацких стихотворений и стихотворения, посвященные Айседоре Дункан. Но вся лирика, за исключением 1914—15 гг., где мелькает женский образ, совсем лишена любовного элемента. Его упадочные стихотворения следовало бы, конечно, при строгой редакции из первого тома собрания сочинений исключить, но значит ли, что этих упадочных стихов достаточно для того, чтобы мы могли козырять Есениным как причиной всех бед, терзающих нашу комсомольскую молодежь? (С места: «Кто это делает?»] Это делают. Меня интересует это постольку, поскольку мне хотелось бы, чтобы мы научились, наконец, относиться к литературным явлениям крупным и мелким равно, с должным вниманием к их сложности, а не обращались бы с литературой, как с предметом недостойным серьезного внимания. Надо научиться уважать литературу. (Голос: «Правильно». Аплодисменты.) В большинстве нет этого уважения к литературе. Когда Бухарин пишет «злые» заметки и называет их злыми, мы понимаем почему. Так надо. Бухарин бьет по определенным вредным явлениям, которые называет есенинщиной, но не по Есенину как поэту. И надо прекратить отождествление поэзии Есенина и есенинщины хотя бы потому, что это отождествление вносит сумбур в головы молодежи, которая, читая Есенина, видит есенинщину только на некоторых его страницах.
Теперь, товарищи, позвольте мне кратко сказать об упадочничестве среди молодежи. Я не буду говорить подробно, об этом говорилось достаточно и с тем, что говорил тов. Луначарский, я в значительной мере согласен. Я не возражаю также против того, что говорил товарищ Сосновский относительно социальных корней упадочничества. Но ведь все это общее место. Получается какой-то гуттаперчевый мешок, куда бросают все, что под руку попадет, и будут бросать, пока мешок не лопнет. Но
