молодежь, которая ставит перед нами вопрос: как быть, как жить, что делать, она настоящего, конкретного ответа не получает. Кроме того, среди молодежи явления упадочничества требуют немедленного вмешательства. Обратиться к молодежи с указанием что-де потом будет хорошо, а сейчас так и должно быть — нельзя, тем более что явления упадочничества должны быть, могут быть изживаемы теперь же, не дожидаясь того времени, когда мы подымем хозяйство, понастроим просторных домов и увеличим стипендии вузовцам.
Позвольте, товарищи, я для краткости остановлюсь только на одном обстоятельстве и этим ограничусь. Я просил бы вас, товарищи, не сердиться. Я обращаюсь к молодежи — может быть, я не прав, вы мне ответите. Но я хочу честно сказать, что одной из причин развития и роста упадочных настроений среди молодежи считаю саму молодежь и не упадочническую ее часть, именно здоровую часть молодежи. Это кажется парадоксом. Но я сейчас объясню, в чем, мне кажется, дело.
Товарищи, молодежь наша представляет собой коллектив, товарищество. Но скажите, как обстоит с чувством товарищества в этом товариществе? Я приведу одно исключительное дело, о котором писал Сосновский, кореньковщину. Был такой студент, он, на днях писали в газетах, приговорен к расстрелу. Он затравил, а может быть, убил свою жену. (С места: «Нет».) Если не убил, то способен был убить. Но меня интересует не это, меня интересует вот что: как же могло случиться, что этот бандит, чубаровец, типичный упадочник и пр., — я спрашиваю, как могло быть, что окружавшие его вы, здоровые, крепкие, молодые, зубрившие к зачетам книжки, вы, которые говорите о борьбе с упадочничеством, скажите, как могло случиться, что вы не заметили, что среди вас живет настоящий бандит? Как это могло произойти, что бандит мог самым подлым образом затравить, довести до самоубийства нашего же товарища, студентку? Ведь все это происходило в вузовском общежитии! Значит, были кругом люди, которые называли друг друга товарищами! Ведь драма происходила на ваших глазах! Ведь его жена, студентка Дэвидсон, жаловалась же товаркам, она ведь плакала, она ведь искала чьей-нибудь поддержки, где же вы были, я спрашиваю, те, которые их окружали? Когда Николай Кузнецов застрелился, неужели у него, как и у Розы Дэвидсон, совсем не оказалось друзей? У Есенина не было друзей, были только собутыльники, они пили с ним водку и знать не хотели его душевных драм. Воспоминания показывают, что Есенин был одинок, вокруг него были люди, не знавшие его и не любившие его. А Николай Кузнецов, у него-то ведь были друзья? Где же были они, эти друзья, когда он перед смертью искал зацепки за жизнь? Ведь не может же быть, чтобы юноша, молодой человек, так просто, «здорово живешь», «без борьбы, без думы роковой» полез в петлю. Человек перед смертью не может не тосковать. Не бывает этого. Где же были друзья его, товарищи, когда он искал чьего-нибудь сочувствия, а быть может поддержки?
Общие причины явлений упадочничества — социально-экономические причины. Но не надо все сваливать на экономику: экономика-де одна виновата, а мы, люди, здесь не при чем. Это неверно. И от нас, живых людей, на почве известных социально-экономических отношений, кое-что, и немалое, зависит. И мы, живые люди, можем вмешиваться в события и кое-что делать в пределах тех же самых социально-экономических законов. А ударяться в бездействие, сваливать все на социально-экономические причины — товарищи, это тоже одна из форм упадочничества. Оттого-то нельзя смотреть безучастно на то, что происходит вокруг. Если на твоих глазах происходит убийство, ты способствуешь убийству, если не мешаешь ему. И здоровая молодежь наша повинна в развитии упадочничества в такой мере, в какой безучастно и с равнодушием созерцала и созерцает безобразия, творящиеся в ее среде. В вашей молодой среде процветает, например, наплевательское отношение к человеку, нередко хамское отношение к женщине.
Да, нередко. Почему же, вы, молодые, не боретесь с этим хамством, не искореняете его без пощады? Почему какой-нибудь прохвост может ходить среди вас, засунув ручки в брючки, и творить разные мерзости, да среди бела дня, да еще под флагом строительства «нового быта», новой «свободной» морали? И никто не сорвет с него маску, хотя всем видно, что это жулик, чубаровец и что его надо вытолкать из вузовской среды в три шеи. (С места: «А еще ходит как герой».) Здесь, товарищи, повинна не упадочническая часть молодежи, не эти разложившиеся моменты, а именно неразложившаяся, здоровая часть, ибо я знаю, что упадочников меньшинство, а здоровой молодежи, которая учится, работает, стремится к будущему — большинство. Где же это большинство? И почему оно бездействует? А ведь оно — сила. Ведь это в его среде вьются гнезда упадочничества. Где же его воля к сопротивлению? Где же «общественное мнение»? Или она, эта здоровая часть молодежи, не умеет отличить добро от зла?
И я имею право, товарищи, сказать, что первая и главная роль в борьбе с упадочническими настроениями среди молодежи принадлежит самой молодежи.
Она должна перестать быть пассивной, должна перестать созерцать безобразие, которое происходит вокруг нее. Почему могут совершаться самые отвратительные поступки в вашей среде, когда на словах, теоретически, вы все как будто против них? Потому что, очевидно, вы не отдаете себе отчета в том, что вы также отвечаете за эти чужие поступки. Чувства ответственности за товарищей у вас, очевидно, нет; нет у вас, очевидно, чувства уважения к товарищу, нет товарищеской любви. Мы вообще перестали ценить человека. Это сказывается и в отношении к поэту Есенину, это сказывается в том, что мы спокойно можем созерцать, как рядом погибает человек. Конечно, это в значительной степени результат гражданской войны, результат империалистической войны. Наши нервы огрубели, мы просто перестали быть чуткими, нас не трогает чужое человеческое страдание. Все это так и должно было быть в эпоху жестокой гражданской войны: нельзя было сентиментальничать. Но теперь-то мы строим мирный быт и грубость необходимо смягчать. А мы очень грубы — это прежде всего сказывается в нетоварищеском отношении к человеку. Уважения к человеку мало — потому что мало уважения и к самому себе. Нет культуры еще, нет желания построить хороший, крепкий тип нового человека. Поэтому распространяется слюнтяйство, разгильдяйство, и даже комсомол сейчас не воспитывает еще такого человека, который должен быть образцом. В нашу эпоху, когда говорят, что надо поднять качество башмаков, качество галош, качество продукции, — нам надо в первую очередь поднимать качество человека, качество социалистического человека. (Бурные аплодисменты.) И вот, товарищи, потому, что борьба за качество социалистического человека не ведется, потому, что эта задача
