слёзы тыльной стороной ладони. — Мать Маши. Она видела нас вчера в парке.
— И что? — он взял меня за руки. — Что она сказала?
— Сказала, что я предала Машу, — я посмотрела на него. — Сказала, что я устроила личную жизнь, пока её дочь неизвестно где. Сказала, что я должна страдать. Как они.
— Ольга... — начал он.
— Она права, — я выдернула руки. — Она права. Я не имею права быть счастливой, пока они там. Пока я не знаю, живы они или нет.
— Это не так, — он снова взял меня за руки. — Ты имеешь право на всё. На жизнь, на счастье, на...
— Нет, — я покачала головой. — Не имею. Не сейчас. Не после того, что случилось.
— Ольга, посмотри на меня, — он взял моё лицо в ладони, заставил смотреть на себя. — Ты не предаёшь их. Ты не предаёшь никого. Ты просто живёшь. И это правильно.
— Правильно? — я усмехнулась сквозь слёзы. — Ты видел её глаза? Ты слышал, что она сказала? Она потеряла дочь. А я... я сижу здесь, на полу, и плачу о том, что не могу быть счастливой. Это... это неправильно.
— Что правильно? — спросил он. — Что ты должна перестать жить? Перестать чувствовать? Перестать быть человеком?
— Да, — сказала я. — Пока они не вернутся. Пока мы не узнаем.
— А если они не вернутся? — он посмотрел на меня. — Если мы никогда не узнаем? Ты будешь ждать всю жизнь?
— Да, — я кивнула. — Буду. Пока не узнаю.
— А если узнаешь, что их нет? — он не отпускал моё лицо, и я не могла отвести взгляд. — Что тогда? Ты перестанешь жить навсегда?
— Не знаю, — я закрыла глаза. — Я не знаю.
— Я знаю, — сказал он. — Ты будешь жить. Потому что ты сильная. Потому что ты не сдаёшься. Потому что ты — это ты.
— Я не сильная, — я открыла глаза. — Я слабая. Я боюсь. Я не знаю, как жить.
— Ты уже живёшь, — он улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Каждый день. Каждую минуту. Даже сейчас, когда тебе больно, ты живёшь.
— Я не хочу, — я вытерла слёзы. — Я не хочу жить, если это причиняет им боль.
— Твоя жизнь не причиняет им боль, — сказал он. — Их боль — это их боль. Ты не виновата в ней. И ты не можешь её исцелить, перестав жить.
— Но она сказала...
— Она сказала то, что говорит горе, — он покачал головой. — Горе хочет, чтобы все страдали. Горе не выносит счастья рядом. Но это не значит, что ты должна подчиняться.
Я молчала. Я знала, что он прав. Но знала и то, что Татьяна Ивановна тоже права — по-своему. Её боль была настоящей. Её обвинения были настоящими. И я не могла просто отмахнуться от них.
— Андрей, — сказала я. — Мне нужно время.
— Какое? — он напрягся.
— Не знаю, — я покачала головой. — Мне нужно подумать. Мне нужно... мне нужно побыть одной.
— Ольга... — начал он.
— Пожалуйста, — я посмотрела на него. — Пожалуйста, пойми.
Он молчал. Смотрел на меня, и в его глазах была боль — такая же, как у меня. Но он не спорил. Он отпустил моё лицо, встал, помог подняться мне.
— Хорошо, — сказал он. — Я подожду.
— Спасибо, — я не смотрела на него.
— Ольга, — он взял меня за руку. — Я не ухожу. Я просто даю тебе время. Но я не ухожу. Запомни это.
Я кивнула, не в силах говорить.
Он поцеловал мою руку и вышел.
Я осталась одна. В пустой квартире, с пустыми мыслями, с пустым сердцем.
Я просидела на кухне до вечера. Не ела, не пила, не смотрела новости. Просто сидела и смотрела в окно на заходящее солнце. Город жил своей жизнью — люди спешили домой, дети играли во дворе, влюблённые гуляли по улицам. А я не жила. Я замерла.
Вернулась Кристина. Она вошла, увидела меня, замерла на пороге.
— Что случилось? — спросила она.
— Татьяна Ивановна была, — я повернулась к ней.
— И что?
— Сказала, что я предала Машу. Что я устроила личную жизнь, пока они неизвестно где.
Кристина села напротив.
— И ты поверила?
— А что, не надо? — я посмотрела на неё. — Она права. Я живу. Я чувствую. Я... я счастлива. А они там.
— Оль, — Кристина взяла меня за руку. — Ты не предаёшь их. Ты просто живёшь.
— Все мне это говорят, — я выдернула руку. — И ты, и Инга, и Андрей. А она сказала другое. Она сказала, что я должна страдать. Как они.
— А ты не страдаешь? — спросила Кристина.
— Страдаю, — я кивнула. — Но я позволяю себе и другое. А она — нет.
— Её боль сильнее, — сказала Кристина. — Она потеряла дочь. Это не сравнится с нашей болью.
— Я знаю, — я сжала пальцы. — Я знаю, что моя боль — это не её боль. Но она не имеет права говорить, что я предала Машу.
— А она и не говорила, — Кристина покачала головой. — Она говорила от боли. Ты не должна принимать это на свой счёт.
— Как не принимать? — я посмотрела на неё. — Она права. Я встречаюсь с Андреем. Я улыбаюсь. Я смеюсь. Я живу. А она не может.
— И что ты предлагаешь? — спросила Кристина. — Перестать жить? Перестать улыбаться? Перестать быть счастливой?
— Может быть, — я отвела взгляд. — Может быть, это будет правильно.
— Это не будет правильно, — Кристина взяла меня за плечи. — Это будет смертью. Медленной, мучительной, бессмысленной смертью. Ты этого хочешь?
— Я хочу, чтобы они вернулись, — я заплакала. — Я хочу, чтобы Маша, Женя, Даша были здесь. Я хочу, чтобы мы сидели на этой кухне, пили чай, смеялись. Я хочу, чтобы Татьяна Ивановна улыбалась. Я хочу, чтобы всё было как раньше.
— Я тоже, — Кристина обняла меня. — Я тоже. Но это не вернёт их. И твоя смерть не вернёт.
— Я не умру, — я покачала головой. — Я просто... перестану жить. Перестану чувствовать. Перестану...
— Перестанешь быть собой, — закончила Кристина. — И это будет хуже смерти.
Я молчала. Я знала, что она права. Но знала и то, что не могу просто отмахнуться от слов Татьяны Ивановны. Они засели во мне, как заноза, как яд, как приговор.
— Я не буду встречаться с Андреем, — сказала я. — Не сейчас. Мне нужно время.
— Оль... — начала Кристина.
— Пожалуйста, — я посмотрела на неё. — Пожалуйста, не спорь.
Она вздохнула, но спорить не стала.
— Хорошо, — сказала она. — Твоё право.
Я не звонила Андрею три дня.
Он не звонил сам — я попросила его дать мне время, и он дал. Но я знала, что он ждёт. Он всегда ждал.
На четвёртый день я написала ему:
