class="p1">— Лучшие, — я вздохнула. — Были.
— Они есть, — он сжал мою руку. — Они всегда будут с тобой.
Я не ответила. Я смотрела на закат и чувствовала, как внутри меня разливается спокойствие. Впервые за долгое время.
Мы не знали, что этот вечер будет последним спокойным вечером. Не знали, что завтра всё рухнет.
На следующий день я была дома одна. Кристина уехала к родителям, Инга была на встрече с юристами, Лера — в командировке. Я сидела на кухне, просматривала новости, ждала звонка от Андрея — он обещал заехать после обеда.
В дверь позвонили.
Я пошла открывать, думая, что это он. Но на пороге стояла Татьяна Ивановна — мать Маши.
Я не видела её почти две недели. На последних встречах группы поддержки её не было, и я думала, что она, как и многие, взяла паузу, чтобы побыть одной. Теперь она стояла передо мной — похудевшая, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. И с каким-то странным, незнакомым выражением лица.
— Татьяна Ивановна, — я отступила, впуская её. — Проходите. Я как раз собиралась чай пить.
— Не надо чая, — она вошла в прихожую, но дальше не пошла. Остановилась, смотрела на меня. — Я пришла поговорить.
— О чём? — я почувствовала неладное. В её голосе было что-то, чего я не слышала раньше. Холод. Обвинение.
— Я видела тебя, — сказала она. — Вчера. В парке.
Сердце пропустило удар.
— С ним, — продолжила она. — С тем мужчиной. Вы сидели на скамейке, держались за руки. Он обнимал тебя.
— Татьяна Ивановна, — начала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я могу объяснить...
— Не надо объяснять, — она перебила меня. — Я всё видела. Ты устроила свою жизнь, пока моя дочь... пока Маша...
Голос её дрогнул, и я увидела, как по её щекам текут слёзы. Но она не плакала — она стояла, сжав кулаки, и смотрела на меня с такой болью, что у меня защемило сердце.
— Татьяна Ивановна, — я сделала шаг к ней. — Я не устраивала свою жизнь. Я просто...
— Что? — она посмотрела на меня. — Что «просто»? Ты встречаешься с мужчиной, ходишь на свидания, пока моя дочь... пока они...
Она не договорила, но я поняла.
Пока они, возможно, мертвы.
— Татьяна Ивановна, — я взяла её за руку. — Я не перестала ждать Машу. Я не перестала её любить. Я не перестала надеяться.
— Тогда почему? — она вырвала руку. — Почему ты позволяешь себе... это? Почему ты не страдаешь, как мы? Почему ты живёшь, как будто ничего не случилось?
— Я не живу, как будто ничего не случилось, — я чувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Я страдаю каждый день. Каждую ночь. Но я не могу... я не могу просто остановиться. Я не могу перестать дышать.
— А мы можем? — она смотрела на меня, и в её глазах была такая боль, что я не могла выдержать. — Мы с Сергеем Петровичем не спим ночами. Мы не едим. Мы не выходим из дома. А ты... ты улыбаешься. Ты смеёшься. Ты счастлива.
— Я не счастлива, — я покачала головой. — Я просто... я пытаюсь жить. Потому что если я не буду пытаться, я сойду с ума.
— А мы уже сошли, — сказала она, и в её голосе не было злости. Была только усталость. Бесконечная, тяжёлая усталость. — Мы сошли с ума в тот день, когда узнали, что самолёт пропал. И мы не можем прийти в себя. Не можем жить. Не можем дышать. А ты... ты живёшь.
— Татьяна Ивановна, — я снова попыталась взять её за руку. — Я вас понимаю. Я знаю, как вам больно. Мне тоже больно.
— Не так, как нам, — она отступила. — Не так. Ты не потеряла дочь. Ты потеряла подругу. Это не одно и то же.
Я замерла. Эти слова ударили больнее, чем любое обвинение. Она была права. Я не потеряла дочь. Я не знала, что значит — ждать своего ребёнка, который, возможно, никогда не вернётся. Я не знала этой боли. Не могла знать.
— Вы правы, — сказала я. — Я не знаю вашей боли. Я не могу её знать. Но я знаю свою. И она тоже настоящая.
— Настоящая? — она усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Твоя боль не мешает тебе улыбаться. Не мешает тебе встречаться с мужчинами. Не мешает тебе жить.
— А что мне должно мешать? — я не выдержала. — Что я должна делать? Сидеть в углу и плакать? Не выходить из дома? Перестать есть? Перестать дышать?
— Да, — сказала она, и в её глазах не было ни капли сомнения. — Пока они не вернутся. Пока мы не узнаем, что с ними. Ты должна страдать. Как мы.
Я смотрела на неё, и впервые за все эти месяцы я увидела её настоящую — не ту Татьяну Ивановну, которая приходила на встречи группы поддержки, пила чай, говорила о надежде. А другую — женщину, которая потеряла дочь. Которая не знала, как жить дальше. Которая хотела, чтобы мир вокруг неё остановился. Чтобы все страдали, как она. Чтобы никто не смел быть счастливым, пока её дочь не вернётся.
— Я не могу, — сказала я. — Я не могу перестать жить.
— Значит, ты их предала, — она посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то, что я не могла вынести. — Ты предала Машу. И Женю. И Дашу. Ты предала всех.
— Нет, — я покачала головой. — Я не предавала.
— Ты выбрала его, — она указала рукой куда-то в сторону, будто Андрей стоял там, в прихожей. — Ты выбрала жизнь. А они... они выбрать не могли.
Она развернулась и вышла, не прощаясь. Дверь хлопнула, и я осталась одна в прихожей, чувствуя, как ноги подкашиваются.
Я прислонилась к стене и сползла на пол.
Слёзы потекли сами — горькие, солёные, безудержные. Я плакала о Маше, о Жене, о Даше. Плакала о Татьяне Ивановне, которая потеряла дочь. Плакала о себе — о том, что не могу быть такой, какой она хочет меня видеть. Не могу перестать жить.
Я не знала, сколько просидела так. Может быть, час. Может быть, больше.
В дверь снова позвонили.
Я не пошла открывать. Не могла. Не было сил.
Звонок повторился. Потом ещё раз. Потом я услышала, как ключ поворачивается в замке — у Кристины был второй ключ, она оставила его мне на всякий случай.
— Оль? — голос Андрея заставил меня поднять голову. — Ольга, ты здесь?
Он вошёл в прихожую и увидел меня — сидящую на полу, с опухшим лицом, в слезах.
— Ольга, — он опустился рядом со мной. — Что случилось?
— Татьяна Ивановна была, — я вытерла
