а я осталась на кухне, глядя на листок бумаги, который он положил на стол. Елена Сергеевна, психолог. Номер телефона.
Я взяла листок, хотела выбросить. Но не выбросила.
Четыре дня я ходила вокруг этого листка, как вокруг минного поля. Я смотрела на него утром, когда пила кофе. Я видела его краем глаза, когда работала за столом. Я чувствовала его присутствие, когда ложилась спать.
— Позвони, — сказала Кристина на пятый день. — Что ты теряешь?
— Время, — ответила я. — Деньги. Душевное равновесие.
— Ты и так его потеряла, — Кристина села напротив меня. — Оль, ты не спишь по ночам. Ты почти не ешь. Ты вздрагиваешь от каждого звонка. Ты не можешь продолжать так.
— Я могу, — сказала я, но в голосе не было уверенности.
— Ты можешь, — согласилась Кристина. — Но не должна. Не одна.
Я посмотрела на неё, на её уставшее лицо, на тёмные круги под глазами. Она тоже не спала. Она тоже не ела. Она тоже ждала. Но она держалась. Ради меня. Ради всех.
— Хорошо, — сказала я. — Я позвоню.
Я набрала номер, и Елена Сергеевна ответила после третьего гудка. Голос у неё был спокойный, тёплый, такой, что сразу захотелось довериться.
— Ольга? — спросила она. — Андрей мне говорил о вас. Когда вы хотели бы встретиться?
— Не знаю, — я сжала телефон. — Я... я не уверена, что мне это нужно.
— Это нормально, — она не обиделась. — Многие сомневаются. Мы можем просто встретиться и поговорить. Без обязательств. Если вам не понравится — вы больше не придёте.
— Хорошо, — сказала я, чувствуя, как напряжение немного отпускает. — Когда?
— Завтра? В десять? Я пришлю вам адрес.
— Завтра, — согласилась я. — В десять.
Кабинет Елены Сергеевны находился в центре, в старом доме с высокими потолками и лепниной. Я поднялась на третий этаж, позвонила в дверь. Она открыла сама — женщина лет пятидесяти, с мягкими чертами лица, добрыми глазами и спокойной улыбкой.
— Ольга? — она протянула руку. — Проходите.
Кабинет был уютным — мягкий диван, кресла, книжные полки от пола до потолка, приглушённый свет. Пахло кофе и чем-то успокаивающим, лавандой, кажется.
— Садитесь, куда вам удобно, — Елена Сергеевна указала на диван. — Кофе? Чай?
— Воду, пожалуйста, — я села на край дивана, чувствуя себя неловко.
Она принесла стакан воды, села в кресло напротив. Не за столом, не за барьером, а просто напротив, как человек, который готов слушать.
— Расскажите, что привело вас ко мне, — сказала она.
Я молчала. Слова застряли в горле. Как рассказать о том, что я чувствую, если я сама не понимаю? Как объяснить, что я боюсь, но не знаю чего? Как признаться, что я хочу жить, но не имею права?
— Андрей сказал, что вы пережили аварию, — мягко начала Елена Сергеевна. — И что ваши подруги были на том рейсе.
— Да, — я кивнула, радуясь, что она задаёт вопросы, что мне не нужно начинать самой.
— Как вы себя чувствуете?
— Нормально, — сказала я, и это слово прозвучало так фальшиво, что я сама поморщилась. — То есть... не нормально. Я не знаю.
— Это нормально — не знать, — она улыбнулась. — Когда мы сталкиваемся с травмой, наш мозг пытается защитить нас. Он прячет чувства глубоко внутри, чтобы мы могли функционировать. Но потом они всё равно выходят. И это может быть страшно.
— Я не боюсь, — сказала я, и тут же поняла, что это ложь. — То есть... я боюсь. Но не того, что вы думаете.
— А чего? — спросила она.
Я молчала. Слова крутились в голове, но я не могла их произнести. Слишком страшно. Слишком больно. Слишком... по-настоящему.
— Я боюсь, что если перестану страдать, то перестану их ждать, — вырвалось у меня. — А если перестану ждать, то их точно не будет.
Елена Сергеевна молчала. Она не спешила отвечать, не бросалась утешать. Она просто смотрела на меня, и в её глазах было столько принятия, что я почувствовала, как что-то внутри меня оттаивает.
— Расскажите мне об этом страхе, — сказала она. — Когда вы впервые его почувствовали?
Я закрыла глаза. Вспомнила ту ночь, когда мы с Кристиной сидели в больнице. Салют за окном. Новости на телефоне. Ужас, который сковал всё тело.
— В ту ночь, когда я узнала, что самолёт пропал, — сказала я. — Я сидела в больнице, смотрела новости и думала: «Я не должна была остаться. Я должна была быть с ними». А потом... потом я поняла, что осталась. Что я здесь. Что я жива. И мне стало страшно.
— Страшно от того, что вы живы? — уточнила она.
— Да, — я открыла глаза. — Страшно, что я могу жить. Что могу чувствовать. Что могу... что могу быть счастливой. Пока они там. Пока я не знаю, что с ними.
— Вы чувствуете, что ваше счастье предаёт их?
— Да, — я сжала пальцы. — Каждый раз, когда я улыбаюсь, я думаю о них. Каждый раз, когда мне хорошо, я чувствую вину. Каждый раз, когда я...
Я замолчала, чувствуя, как к горлу подступают слёзы.
— Каждый раз, когда вы чувствуете что-то к Андрею, — закончила за меня Елена Сергеевна.
Я кивнула, не в силах говорить.
— Ольга, — она наклонилась вперёд. — Можно я задам вам один вопрос?
— Да, — я вытерла слёзы.
— Если бы ваши подруги были здесь, что бы они сказали вам? Глядя на то, как вы страдаете, как вы не спите ночами, как вы отказываетесь от жизни?
Я замерла.
Маша сказала бы: «Оль, ты что, дура? Живи!». Женя сказала бы: «Не смей себя хоронить заживо». Даша сказала бы: «Мы бы не хотели, чтобы ты страдала». Я слышала их голоса, такие родные, такие знакомые, и слёзы снова потекли по щекам.
— Они бы не хотели, чтобы я страдала, — сказала я. — Они бы хотели, чтобы я жила.
— Тогда почему вы не позволяете себе этого? — спросила Елена Сергеевна.
— Потому что я боюсь, — я посмотрела на неё. — Я боюсь, что если позволю себе жить, то перестану их ждать. А если перестану ждать, то...
— То что? — она ждала.
— То они умрут, — прошептала я. — Понимаете? Пока я жду, они есть. Пока я надеюсь, они живы. А если я перестану...
— Если вы перестанете ждать, они не перестанут быть, — сказала Елена Сергеевна. — Ваши подруги — не функция вашего ожидания. Они существуют независимо от того, ждёте вы их или нет. Они существуют в вашей памяти, в вашей любви, в вашем сердце. Ничто не может их отнять. Даже ваше счастье.
— Но как же... — я замолчала, не зная, как сформулировать.
— Как же совместить ожидание и жизнь? — закончила она.
— Да, — я кивнула. — Как?
— Ольга, — она взяла
