просто улыбнулась бы и обняла.
Я закрыла глаза и представила их. Такими, какими они были — живыми, весёлыми, настоящими. И впервые за долгое время я позволила себе не плакать при воспоминании о них.
— Что ты чувствуешь? — спросил Андрей.
— Их, — я открыла глаза. — Я чувствую их. Рядом.
— Это хорошо, — он улыбнулся.
— Это правильно, — я кивнула. — Они всегда будут со мной. Где бы они ни были.
— Всегда, — он обнял меня. — И я буду. Всегда.
Я сидела в его объятиях, смотрела в окно на ночной город и чувствовала, как жизнь возвращается в меня. Не та, что была до. Другая. С болью, с памятью, с любовью. С ним.
И я знала, что теперь всё будет по-другому. Не легче. Не проще. Но по-другому. Вместе.
Глава 17
Та неделя после того, как я впустила Андрея обратно, была странной. Мы виделись почти каждый день, но между нами всё ещё было что-то недоговорённое. Какая-то тонкая, прозрачная стена, которую я не решалась разрушить. Он не торопил. Он ждал. Он всегда ждал.
Я сказала ему, что люблю, в тот вечер, когда он пришёл и сказал, что не просит выбирать. Но это было в ответ. В ответ на его признание, на его терпение, на его веру. Я сказала, потому что не могла не сказать. Но в глубине души я знала, что это было не совсем то. Не то, что я должна была сказать. Не так, как я должна была сказать.
Он это чувствовал. Я видела по его глазам, по тому, как он смотрел на меня — с надеждой и с терпением. Он ждал. Он всегда ждал.
А я ждала. Ждала момента, когда смогу сказать это сама. Не в ответ. Не потому, что он сказал первым. А потому, что это переполнит меня настолько, что слова вырвутся сами.
Этот момент наступил в четверг, в конце июня.
День был тяжёлым. С самого утра что-то шло не так. Сначала позвонила Инга и сказала, что юристы, с которыми мы работали, получили новые документы от авиакомпании — формальные, казённые, которые ничего не объясняли, но требовали подписей. Потом пришла Татьяна Ивановна — не обвинять, как в прошлый раз, а просто сидеть на кухне, пить чай и молчать. Её молчание было тяжелее любых слов. Она сидела, сжимая кружку, и смотрела в одну точку, и я чувствовала, как её боль заполняет всё пространство.
Потом были родители Жени. Наталья Викторовна плакала, рассказывая, что разбирает комнату дочери, потому что не может видеть её вещи. «Я как будто хороню её, — сказала она. — А её нет. Я не знаю, хоронить её или ждать».
Я сидела с ними, держала за руки, говорила слова, которые они хотели слышать. Но внутри меня всё сжималось. Потому что я не знала, что правильно. Не знала, надо ли ждать или надо отпускать. Не знала, есть ли надежда или её больше нет.
К вечеру я была вымотана. Не физически — эмоционально. Как будто весь день из меня выкачивали силы, и осталась только пустая оболочка.
— Оль, ты как? — спросила Кристина, когда родители ушли.
— Устала, — я села на диван. — Очень устала.
— Может, отдохнёшь? Завтра выходной.
— Завтра встреча группы. Я не могу.
— Тогда хотя бы сегодня, — Кристина села рядом. — Андрей звонил. Сказал, что заедет вечером.
Я кивнула. Андрей. Единственный человек, рядом с которым я могла не притворяться. Не быть сильной. Не быть опорой. Просто быть.
Он приехал в восемь. Я открыла дверь, и он сразу всё понял. По моему лицу, по глазам, по тому, как я стояла, обхватив себя руками, будто пыталась удержать остатки сил.
— Тяжёлый день? — спросил он, переступая порог.
— Тяжёлый, — я прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо. — Очень.
Он обнял меня, ничего не спрашивая. Просто стоял, держал, давал мне время.
— Пойдём на кухню, — сказал он, когда я отстранилась. — Я привёз ужин.
Мы прошли на кухню. Он разогрел еду, налил чай. Я сидела за столом, смотрела на его руки — сильные, уверенные, такие родные — и чувствовала, как внутри меня постепенно отпускает напряжение этого дня.
— Рассказывай, — сказал он, садясь напротив.
Я рассказала. О юристах и их формальных бумагах. О Татьяне Ивановне, которая молчала, и это молчание было громче крика. О Наталье Викторовне, которая разбирала комнату Жени, не зная, хоронить дочь или ждать. О себе — о том, что я не знаю, как жить, когда вокруг столько боли. Когда я не могу помочь. Когда я сама не знаю, что правильно.
— Я не знаю, что им сказать, — я смотрела на него. — Я не знаю, что сказать Татьяне Ивановне. Она потеряла дочь. Она имеет право на свою боль. Но она хочет, чтобы все страдали, как она. А я не могу.
— Ты не обязана, — он взял меня за руку.
— Знаю, — я кивнула. — Но я чувствую вину. Каждый раз, когда я улыбаюсь, когда мне хорошо, когда я... когда я с тобой.
— И что ты чувствуешь сейчас? — спросил он.
Я посмотрела на него. На его лицо, освещённое мягким светом кухонной лампы. На его глаза — серые, глубокие, смотрящие на меня с такой нежностью, что у меня перехватывало дыхание. На его руки, которые держали мою.
— Я чувствую, что устала, — сказала я. — Устала бояться. Устала прятаться. Устала делать вид, что я не имею права.
— На что?
— На тебя, — я сжала его руку. — На счастье. На жизнь.
— Ты имеешь право, — он сказал это так просто, так уверенно, будто речь шла о чём-то очевидном.
— Знаю, — я кивнула. — Я знаю. Но только сейчас я начала это понимать. По-настоящему.
Я смотрела на него, и слова, которые я так долго держала в себе, наконец начали выходить наружу. Не потому, что я готовилась. Не потому, что я ждала подходящего момента. А потому, что больше не могла молчать.
— Андрей, — сказала я, и голос мой был тихим, но твёрдым. — Я хочу тебе кое-что сказать.
— Что? — он напрягся, чувствуя, что сейчас произойдёт что-то важное.
Я посмотрела ему в глаза. Не отводя взгляда. Не прячась. Впервые за всё время я позволила себе быть полностью открытой. Без защиты. Без страха. Без оглядки на прошлое.
— Я люблю тебя, — сказала я.
Он замер. Смотрел на меня, и в его глазах было столько света, что у меня перехватило дыхание.
— Не потому, что ты сказал первым, — продолжила я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но это были не слёзы
