научились жить с этой тишиной. Мы научились помнить и не разрушаться. Научились ждать и жить.
— За них, — сказала Инга, поднимая чашку. — За тех, кто не с нами.
— За них, — мы подняли чашки.
В дверь позвонили. Я пошла открывать — на пороге стоял Андрей. С шампанским и мандаринами, с улыбкой, которая стала для меня такой родной.
— С Новым годом, — сказал он, целуя меня.
— С Новым годом, — я впустила его.
Мы прошли на кухню. Андрей поздоровался с девчонками, сел рядом со мной. Я чувствовала тепло его руки, которой он обнимал меня за плечи, и думала о том, как много изменилось за два года. Как из боли и отчаяния выросло что-то новое. Как я научилась жить. Как я позволила себе быть счастливой.
— О чём думаешь? — спросил он.
— О них, — я посмотрела на фотографию. — О нас. О том, что будет завтра.
— И что будет завтра?
— Не знаю, — я улыбнулась. — Но я знаю, что справлюсь.
— Я знаю, — он поцеловал меня в висок.
Я смотрела на ёлку, на огни, на подруг, которые смеялись за столом, на мужчину, который стал моей опорой. И думала о тех, кого не было рядом. Они остались в моём сердце. Навсегда.
Бой курантов. Я загадала желание — не для себя.
«Пусть с ними всё будет хорошо. Где бы они ни были».
Андрей сжал мою руку. Я сжала в ответ.
Самолёт так и не нашли. Надежда не умерла. Но жизнь продолжалась. Моя жизнь. Наша жизнь.
Я закрыла глаза и позволила себе будущее.
Эпилог
Снег начал падать под вечер.
Я стояла у окна своей кухни и смотрела, как крупные белые хлопья опускаются на город, укрывая его пушистым одеялом. Москва готовилась к празднику — в окнах соседних домов горели гирлянды, с улицы доносились приглушённые звуки музыки, кто-то уже запускал первые фейерверки, хотя до полуночи оставалось ещё несколько часов.
Два года назад я стояла здесь же, но совсем другой. Тогда мир разделился на «до» и «после», и я не знала, как жить в этом «после». Я боялась каждого нового дня, потому что он приносил новые новости — или, что было страшнее, их отсутствие. Я боялась улыбаться, потому что улыбка казалась предательством. Я боялась чувствовать, потому что чувства казались непозволительной роскошью.
Сегодня я не боялась.
Не то чтобы страх исчез совсем — он притаился где-то глубоко, в том уголке души, где жила память о них. Но он больше не управлял мной. Он стал частью меня, но не всей мной.
— Оль, ты опять застыла? — голос Кристины вернул меня в реальность.
Я обернулась. Она стояла в дверях кухни, в смешном фартуке с оленями, который мы купили когда-то для новогодней вечеринки и с тех пор использовали каждый год. Волосы её были собраны в небрежный пучок, на щеке красовалось пятно муки, но глаза — глаза улыбались. Настоящей, спокойной улыбкой, которую я так полюбила за эти два года.
— Смотрю на снег, — я отошла от окна. — Красиво.
— Красиво, — она подошла, встала рядом. — Помнишь, как мы тогда, в больнице, смотрели на салют?
— Помню, — я взяла её за руку. — Ты сказала, что это к лучшему.
— И оказалась права, — она сжала мою руку. — Не сразу. Не так, как я думала. Но оказалась.
Я посмотрела на неё. За эти два года мы изменились обе. Кристина стала спокойнее, мягче, будто боль, через которую она прошла, сгладила острые углы её характера. Она больше не была той вечно недовольной девушкой, которая тормозила все наши авантюры. Она стала взрослой. Настоящей.
— Крис, — сказала я. — Спасибо тебе.
— За что? — она удивилась.
— За то, что была рядом. За то, что не дала мне сойти с ума. За то, что ждала вместе со мной. За то, что научила меня, что можно ждать и жить одновременно.
— Оль, — она обняла меня. — Мы же подруги. Мы всегда будем вместе. Что бы ни случилось.
— Всегда, — я обняла её в ответ.
Из гостиной доносились звуки — Инга спорила с Лерой о том, как правильно нарезать салат, а Лера доказывала, что её способ «быстрее и веселее». Я улыбнулась. Эти споры были частью нашей традиции, таким же обязательным атрибутом Нового года, как оливье и мандарины.
— Идите сюда! — крикнула Инга. — Лера опять пытается испортить оливье!
— Я не порчу! — возмутилась Лера. — Я модернизирую!
— Модернизировать классику — значит портить! — Инга стояла на своём.
— Девчонки, — я вошла в гостиную, за мной — Кристина. — Хватит спорить. Режем так, как всегда. По рецепту Маши.
На секунду повисла тишина. Имя Маши, произнесённое вслух, всегда создавало этот момент — тишину, полную памяти. Но теперь она не была тяжёлой. Она была светлой.
— По рецепту Маши, — кивнула Инга. — Так и режем.
Лера вздохнула, но спорить не стала. Она взяла нож и начала резать огурцы так, как это делала Маша — мелкими, аккуратными кубиками. Я смотрела на её руки и думала о том, как много лет назад Маша учила нас этому способу, доказывая, что «мелко — значит вкусно».
— Помните, как она нас учила? — спросила я, садясь за стол.
— Помню, — Кристина улыбнулась. — Я тогда сказала, что это не имеет значения, и она обиделась.
— А потом не разговаривала с тобой целый день, — добавила Инга.
— А потом принесла мне салат, который сама нарезала, — Кристина покачала головой. — Сказала: «Попробуй и скажи, что не имеет значения».
— И что ты сказала? — спросила Лера.
— Что имеет, — Кристина улыбнулась. — И с тех пор всегда режу мелко.
Мы рассмеялись. Смех был лёгким, настоящим, таким, каким он может быть только между людьми, которые прошли через огонь и воду вместе.
Я смотрела на подруг — на Кристину, которая резала огурцы, на Ингу, которая колдовала над селёдкой под шубой, на Леру, которая пыталась незаметно стащить кусочек оливье, — и чувствовала, как внутри меня разливается тепло. Не то, которое бывает, когда всё хорошо. А то, которое бывает, когда знаешь, что справишься с любым «плохо». Потому что ты не одна.
— Оль, — Инга подняла голову. — А ты что застыла? Иди помогай.
— Иду, — я взяла нож.
Мы готовили ужин вчетвером, как делали это всегда. Салаты, горячее, пирог, который Кристина пекла по рецепту Жени. Женя всегда говорила, что её пирог — «самый простой в мире», но никто не мог его повторить. Кристина научилась — после долгих попыток, после того как пересмотрела десятки видео и перечитала сотни рецептов. Она сказала тогда: «Я должна уметь печь её
