который громко отдается в ушах, когда я заставляю свое тело продолжать двигаться.
На самом деле, это странно.
Какая-то часть меня чувствует боль. Другая часть меня чувствует, что я смотрю на происходящее со стороны, наблюдая за происходящим чужими глазами. Я пользуюсь этим преимуществом и медленно наклоняюсь, чтобы поднять маленький серебряный нож, которым Отец ударил Иезекииля. Он весь в крови, и я вытираю его о плащ, обернутый вокруг моего тела, чтобы он не выскользнул из моих пальцев. Моя рука крепко сжимает рукоять, по руке пробегает огонь, но я притворяюсь, что его там нет.
Мне нужно помочь Иезекиилю.
Он — единственное, что имеет для меня значение, и я не позволю ему умереть из-за меня.
— Ты не выиграешь этот бой, мальчик! Ты не убьешь меня! — кричит Отец, кожа Иезекииля становится немного бледнее, когда его голова высовывается из окна за край рамы. Его тело все еще внутри, что позволяет Отцу ударять по чувствительному месту на его грудной клетке, покрытому шрамами. Шрамы появились только потому, что я была слишком слаба, чтобы перенести его в безопасное место в тот день, когда нашла его.
Я медленно подхожу и встаю позади отца, и глаза Иезекииля встречаются с моими.
Живи.
Беги в безопасное место.
Он совсем спятил, если думает, что я оставлю его в таком состоянии. Несмотря на выражение лица Иезекииля, я протягиваю дрожащую руку и еще крепче сжимаю нож. Превозмогая жгучую боль в ладони, я поднимаю свободную руку, хватаю отца за волосы и резко поворачиваю его голову к себе. Слова Иезекииля звучат приглушенно, когда я провожу острым лезвием по горлу отца со всей силой, на какую только способна, стараясь, чтобы рана была глубокой и точной. Он падает навзничь, и из его теперь уже зияющей дыры на горле, вырывается грубый булькающий звук. Я зависаю над его умирающим телом и наношу удары куда только могу.
Я хочу, чтобы он умер.
Я хочу, чтобы он пострадал за то, что причинил боль Иезекиилю.
Лезвие пронзает ткань, прикрывающую его большой живот, сердце, а затем и грудную клетку.
Я не могу остановиться.
Я не хочу.
Вспышки воспоминаний проносятся в моем сознании.
Его грязные руки на моем теле.
Его грязные руки на теле моей матери.
Я поднимаю лезвие и опускаю его с большей силой, чем могу себе позволить, разрезая ткань, и его обнаженный живот превращается в месиво из плоти, крови и внутренностей.
Он собирался принести меня в жертву своим людям. Они собирались съесть меня. Они пили мою кровь и не собирались останавливаться, пока мое сердце, наконец, не перестанет биться. Он забрал у меня все. Но я все еще не принадлежу ему. И я надеюсь, что его душа будет вечно страдать в небесном чистилище.
Комната кружится вокруг меня, слова Иезекииля звучат еще тише, когда меня окутывает холод, словно ледяное одеяло накрывает мое тело. Мое тело кричит, но я не могу говорить от боли. Я шевелю руками, искаженными и раздвоенными, и вижу только кровь и месиво из нее. Иезекииль держит меня в своих объятиях, покачивая взад-вперед, но я этого не чувствую. Я даже не чувствую, что мое тело больше принадлежит мне, но в то же время я чувствую все одновременно.
— Теперь все в порядке, детка. Я так чертовски горжусь тобой. Ты покончила с ним, Эрли. Он мертв, — голос Иезекииля выводит меня из транса, и с моих губ срывается вздох. — Ты в шоке, Маленькая Сирена, но с тобой все будет хорошо, — успокаивает он, целуя меня в макушку, а затем в лоб.
Его лицо и тело покрыты кровью, но, по-моему, в таком виде он выглядит завораживающе.
Обворожительно.
Я открываю рот, чтобы заговорить, но у меня пересыхает в горле. Вместо этого я двигаюсь в объятиях Иезекииля, обводя взглядом его тело, чтобы понять, насколько сильно он ранен. Должно быть, он замечает, потому что смотрит вниз, на свой бок, где кровь сочится из маленького темно-красного кусочка плоти, отсутствующего на боку его тела.
— Я в порядке, детка. Это всего лишь легкое ранение. Пуля меня только поцарапала.
Я не понимаю, что он имеет в виду, но киваю. Мне еще предстоит узнать о внешнем мире, но я мысленно отмечаю, что мне следует спросить его, что такое пуля.
Я спрошу завтра.
Еще крепче прижимаясь к нему, я понимаю, что не хочу, чтобы он меня отпускал. Мой взгляд падает на мужчину, который лежит мертвый рядом со мной. Его седые волосы стали кроваво-красными, а темные глаза стали еще темнее, черными, как я понимаю, когда его злая, демоническая душа покидает его безжизненное тело с билетом в один конец в Ад.
У меня раскалывается голова, все тело пульсирует, но ничто не кажется мне таким ужасным, как когда я увидела, как страдает Иезекииль.
— Я… я люблю тебя, Незнакомец, — шепчу я. У меня такое чувство, будто я проглотила стекло, и, учитывая, что мы сидим в куче стекла, я бы не удивилась, если бы так оно и было.
— Скажи это еще раз, — говорит Иезекииль, его окровавленное лицо слегка касается моего, прежде чем он зарывается носом в мою шею и волосы.
— Я люблю тебя.
— Если со мной что-нибудь случится после этого момента, я умру очень счастливым человеком, Маленькая Сирена, — говорит он с застенчивой улыбкой.
— Почему это? — спрашиваю я. Я хочу знать о нем все. Как работает его мозг, что ему нравится, а что нет. Я хочу, чтобы все это было с ним.
— Никто никогда раньше не говорил мне, что любит меня, Эрли. Я не знаю ни одного человека, который бы спас меня. В тот день, когда ты нашла меня на скалах, и здесь, несколько минут назад. Никто не ждет меня дома, чтобы поговорить, рассказать, что я жив, не говоря уже о том, как прошел мой день. Я — это просто я. У меня нет семьи. Ничего. Мне нечего тебе предложить. Я всего лишь призрак, детка, — его голос срывается, его теплое дыхание обдает мою шею, пока я перевариваю его слова.
Он мучает себя, но в этом нет необходимости.
Я знаю, чего хочу, и больше не позволю мужчине указывать мне, чего я хочу.
— Если ты призрак, у которого ничего нет, Иезекииль, то я призрак, у которого есть все. Потому что теперь, когда у меня есть ты, в этом мире нет ничего, чего я могла бы желать больше.
Ярко-голубые глаза встречаются с моими, и мое сердце замирает от
