я, и внезапно меня охватывает нервозность и чувство собственничества, которого я никогда раньше не испытывал.
Широко раскрытые, полные страдания глаза встречаются с моими, и я снова чувствую себя маленьким мальчиком. Этот человек вырастил меня, и я не собираюсь притворяться, что он хотя бы отдаленно доволен тем, что мы с Эрли вместе.
Это чертовски плохо для него, потому что я никуда не денусь.
Она моя.
Он переводит взгляд на Эрли, затем снова на меня — мысли проносятся в его голове со скоростью сто миль в минуту. Инстинктивно я крепче прижимаю ее к себе, и в ответ она прижимается к моей окровавленной груди.
Я всегда буду уважать Титана, и хотя я благодарен ему за то, что он спас мне жизнь много лет назад, дал крышу над головой, одежду на теле и пищу в желудке, только через мой гребаный труп он заберет ее, смогу ли я когда-нибудь отказаться от этой прекрасной женщины?
Он, должно быть, заметил, что я хочу защитить ее, потому что недоумение на его лице сменилось на что-то нечитаемое.
— Моя… моя дочь? У меня… у меня есть дочь.
Это утверждение, а не вопрос. Его голос дрожит, что немного сбивает меня с толку.
С другой стороны, я понимаю.
Я тоже знаю, каково это, когда у тебя ее забирают, и ты ведёшь себя как посмешище, проявляя излишнюю эмоциональность.
— Ты… ты в порядке? Она в порядке? — он задает вопросы, и на его лице отражается беспокойство, когда он осматривает свою дочь.
Не думаю, что я когда-нибудь привыкну видеть его таким растерянным.
Я смотрю на Эрли, пытаясь найти в выражении ее лица признаки того, что ей хочется поговорить, и улыбаюсь, когда вижу, как она покусывает нижнюю губу.
Ей любопытно.
Я не хочу давить на нее, поэтому просто улыбаюсь. Она знает, что со мной она в безопасности и что я буду рядом с ней, что бы ни случилось, независимо от того, решит она заговорить или нет.
— Я в порядке, — хрипловато произносит она, ее голос едва слышен. Ее глаза наполняются слезами, но это не слезы печали. Титан — человек, с которым она заговорила, и однажды она скажет мне почему.
Или нет.
У нее всегда будет выбор со мной.
Слезы неудержимо катятся из глаз Титана, и он закрывает лицо руками и плачет. Я опускаюсь перед ним на колени, не желая, чтобы он оставался в одиночестве.
Этот человек — моя семья.
Он поднимает взгляд на нас, которые теперь находятся на одном уровне с ним, и Эрли протягивает руку, из дырок от ногтей которой все еще сочится кровь, и нежно прижимает ее к щеке Титана.
— Я Эрли, — говорит она, и я вижу сходство в их глазах.
Не знаю, как я не заметил этого раньше. Если у Титана волосы темные с серебристыми прядями, то у Эрли рыжие, цвета граната. Но глаза у них одинаковые.
— Эрли, она назвала тебя Эрли, — говорит Титан, затем замолкает, собираясь с мыслями, прежде чем продолжить. — Эрли звали мою мать. Она умерла.
Рука Эрли все еще прижата к лицу Титана, странный жест, но это в ее стиле, и я люблю ее за это.
— Моя мама… — она замолчала. Как будто, если произнести эти слова вслух, они покажутся слишком реальными, она и так уже через многое прошла. Я решаю, что помогу ей, и Титан заслуживает того, чтобы знать.
— Шарлотты больше нет, Титан. Мне жаль.
Боль.
Неверие.
Агония.
Вот какие чувства отражаются на его лице. Этот человек потратил годы, переворачивая весь земной шар с ног на голову в поисках женщины, которую он любит, только для того, чтобы узнать, что она мертва. Теперь, когда я думаю об этом, я понимаю, что никогда раньше не видел его с женщиной. У него никогда не было жены, что неслыханно в нашем мире.
— Когда? — задыхается он.
— Когда мне было шесть, — отвечает она, и я недоверчиво смотрю на нее. Как она может быть такой сильной, это выше моего понимания.
— Тебе есть восемнадцать? — спрашивает Титан, и его заплаканные глаза сужаются, когда он смотрит на меня.
Хорошо, очевидно, он понял, что она моя.
— Девятнадцать, — говорит она, убирая руку и пряча ее за окровавленный плащ, все еще накинутый на ее тело.
Подходит медик, и Титан встает, позволяя им заняться ранами Эрли. Я кладу ее на коврик, который был постелен для нее на земле, и когда я начинаю вставать, ее голос останавливает меня.
— Иезекииль? — она зовет меня, не заботясь о том, что вокруг есть другие люди, которые могут ее услышать. Улыбаясь, я запечатлеваю поцелуй на ее губах. Мне плевать на кровь на ее коже. Ничто не могло остановить меня от желания прикоснуться к ее губам.
— Да, детка? — отвечаю я.
Она прикусывает нижнюю губу, и мой взгляд падает на них. Они полные, красивые, мои. Я воздерживаюсь от того, чтобы поцеловать ее снова, теперь, когда я знаю, что она дочь моего босса. Последнее, что мне нужно, — это мои отрезанные яйца, потому что он сделает это.
Я видела его в действии.
— Мои любимые пауки. Они одни в моей пещере. Я люблю их. Я не могу их оставить, — она хмурит брови, и я понимаю, насколько одинокой она была.
— Я достану их для тебя, детка, не волнуйся. Где твоя пещера? — спрашиваю я, и она взволнованно рассказывает, как пройти к пещере, в которой я никогда не был, но я обещаю ей, что найду ее пауков и принесу их ей обратно.
Я прошу у медика пластиковый контейнер или что-нибудь в этом роде, чтобы их можно было унести, а затем возвращаюсь в собор.
Я бы сделал для нее все, что угодно, и если она хочет своих пауков, она получит своих гребаных пауков.
Я начинаю идти по доку с контейнером для пауков в руке, когда низкий голос призывает меня подождать. Я останавливаюсь, поворачиваясь лицом к Титану, который заметно постарел с тех пор, как я видел его в последний раз четыре года назад.
— Иезекииль, я… — он замолкает, глядя на меня снизу вверх, и его эмоции проявляются в полной мере. Я рядом с ним. Это были тяжелые четыре года. И в самый тяжелый для меня час, когда я думал, что не смогу с этим справиться, я думал о нем.
Человеке, который спас меня.
— Я не знаю, какими словами выразить, насколько я благодарен тебе за все, что ты для меня сделал. Твои жертвы. Твоя
