— Веран, — сказала я, опустив котелок у хвороста. — Помолчи, ладно? Мне плевать на твою семью. Мне плевать, что делали твои родители, и какие чудесные у тебя родственники. Ты бесишь меня не тем, что твои родители имеют несколько титулов. Ты меня бесишь, потому что возомнил себя спасителем. Я благодарна за твою помощь нам, хотя я еще прослежу, как ты выполнишь обещание, но я не просила тебя об этом. Хватит вести себя так, словно я должна стоять на коленях перед тобой, и просто помолчи, ладно?
Он притих, и я занялась костром, развела огонь из одной спички, чтобы не тратить еще одну. Сухое дерево загорелось быстро, и я раздула пламя. Когда огонь стал хорошим и сильным, я помешала кашу и поставила котелок на огонь.
Принц смотрел. Он заерзал.
— Ты испортишь котелок, — сказал он.
— Он уже с вмятиной, — парировала я.
Он снова притих. Я добавила веток в костер, периодически помешивала кашу, чтобы она не слиплась. Облака сверху сомкнулись, закрывая остатки золотого света, небо стало сине-лиловым.
Я постучала ложкой по котелку.
— Дай чашку.
— Знаешь, колбаски были бы хороши с этим.
— Наверное, — прорычала она. — Ты будешь или нет?
Он не ответил. Он порылся в сумке и вскоре вытащил плоскую легкую сковородку и пакет из вощеной бумаги, где оказалось толстое кольцо копченой колбасы. Без слов он отрезал часть на сковородку, отодвинул от костра пару углей и держал сковороду над ними. Через минуту колбаса зашипела, и он перевернул ее, а потом разрезал пополам на сковороде. Он зачерпнул немного кукурузной каши в жирную сковороду, порылся в другой сумке, вытащил кусок хлеба в мой котелок. Запахло луком вместе с пряным ароматом жареной колбасы.
Он взял себе хлеб, зачерпнул кашу и колбаску.
— Здоровье и доброе сердце, — сказал он и откусил.
Я смотрела на свой котелок. Я не помнила, когда я последний раз ела колбасу. Или настоящий хлеб.
Я повторила за ним, зачерпнула все хлебом с луком.
Было невероятно вкусно.
Я пыталась есть понемногу, но все равно проглотила свое раньше него. Я облизывала пальцы как можно тише, ощущая на них соленый жир.
Он закончил, как учил нас Кук в лагере пастухов, добавив в сковороду воды, покрутив ее там и выпив. После этого он опустил сковородку у огня на мой котелок.
Небо темнело. Звезды мерцали над камнями вдали.
— Это было вкусно, — сказал он.
Да.
Он отцепил матрац от седла и расстелил его.
— У меня есть сладкий картофель и немного фасоли. Может, завтра сделаем рагу.
Это было бы хорошо.
Он забрался на матрац, смотрел на темнеющее небо.
— Мой брат любит петь у костра, — сказал он. — Ты поешь?
Мои щеки покраснели.
— Нет.
— О, хорошо. Я тоже, — он потянулся, сцепил пальцы на груди и закрыл глаза. — Спокойной ночи.
Я смотрела на миг, но он не шевелился и не говорил. Его волосы завивались на лбу, черные и блестящие, как крыло ворона — аристократы всегда рождались красивыми? Или мы все так выглядели бы, если бы хорошо питались и спали в мягкой постели?
Крыс вернулся из зарослей, облизываясь, и плюхнулся у костра. Я опомнилась и вытащила свой потрепанный матрац.
Я развернула его, опустилась и старалась думать о еде.
33
Веран
Рассвет над равнинами наступил быстро, горы или деревья не скрывали солнце. Я открыл глаза от золотого сияния, шума из-за тетерева неподалеку и запаха дыма.
Я стал садиться, но упал.
— Ох, — сказал я. — Больно.
От костра донеслось фырканье. Я повернулся на бок, Ларк наливала горячую воду сквозь мешок кофейной гущи, которая была моего возраста на вид. Я прищурился — она снова сидела с солнцем за спиной. Она намеренно спала с восточной стороны костра, чтобы рассвет был за ней?
Я уперся ладонями в матрац, проверяя вес. Локти дрожали. Мне стало не по себе.
— Земля оказалась твердой? — спросила она, крутя кружку.
Я нахмурился и приподнялся, желудок с плеском вернулся на место. Фу.
Я покачал головой, пытаясь взять себя в руки.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Для меня кофе есть?
— Сделай сам, — она выпила содержимое чашки, отклонив голову над опущенной банданой. Ее пес-койот лежал у ее бедра, голова была на лапах. Он поглядывал на меня, отклонив большое треугольное ухо назад.
Я заворчал в их сторону — у меня был хороший кофе, лучше того, что было в ее мешочке, но не было сил искать его и заваривать. Я вытащил сушеные вишни, стал медленно жевать, проверяя шею и плечи.
— Как далеко до Утцибора? — я пытался думать о задании.
— Еще день езды по каньонам к Средней Порре, а потом несколько часов до лагеря, — сказала она.
— Это лагерь воров? — я искал в сумке флягу. — Думаешь, они напали на Тамзин?
— Они не все время его используют, — сказала она, повернув голову. — Он заброшен почти весь год. И воры-пастухи слишком глупы, чтобы продумать сложное политическое похищение. Если это не корова, они не полезут.
Я рассмеялся в воду, хотя не знал, шутила ли она. Она все еще смотрела на рассвет.
— Зачем они их используют? — я вытер рот. — Пещеры?
Она молчала миг, рассеянно чесала Крыса за ушами. Зверь все еще смотрел на меня.
— Для клеймления, — сказала она. — Они не ходят в пещеры — хорошего входа нет, как и ровной земли для лагеря, и там полно летучих мышей. Они построили пару поселений у скал, остальное место используют для загонов для клеймления. Там широкие каменные берега, которые природа сделала полукругами — они только добавили деревянные врата и ограду у брешей. Они приходят туда с коровами, которых украли, чтобы поменять на них клеймо, а потом ведут их в Тессо на продажу.
— И покупатели не знают, что они ворованные? — спросил я.
— Ты удивишься, но многим людям все равно, кто владелец, — сухо ответила она.
Я поджал губы, пытаясь подавить желание едко ответить.
Я не смог.
— Хватит намекать, что ты была порабощена из-за меня, Ларк.
Она покачала головой, не глядя на меня.
— Просто замолчи.
— Но я серьезно…
— Я тоже, Веран, — она посмотрела на меня, щурясь поверх черной краски на щеках. — Ты даже не думаешь об этом? Для тебя это так интересно, наверное, — ночевать на земле, как настоящий путешественник. Наверное, это весело, играть в выживание, зная, что у тебя есть крыша и кровать, когда ты устанешь. Прости, если напоминаю о плохом. Ты напоминаешь, что есть те, кто не может спать ночью на земле без боли. Тебе не приходилось сражаться ради жизни.
Что-то, похожее на маму, вспыхнуло в моей груди.
— Ты ничего не знаешь.
Она фыркнула и подняла бандану на нос.
— Как и ты, — она поднялась на ноги, стряхнула пыль со штанов. Она затоптала костер, рассеяла угли и затоптала и их, словно у каждого было мое лицо.
Она повернулась и пошла к нашим лошадям.
— Скорее. Нужно продвинуться до бури днем. Идем, Крыс.
Пес побежал за ней, все еще направляя уши на меня, опустив голову.
Я кипел, сжав кулаки. Голова гудела, мир немного расплывался. Я хотел кричать, хотел ударить ее, как она била меня. Но я скрипнул зубами до металлического привкуса во рту и стал убирать вещи в сумку.
Я хотел, чтобы тут была Элоиз, поразилась со мной наглости Солнечного щита. Но пока я был рад, что ее не было тут — я надеялся, что она была в порядке и не стала ненавидеть меня за ложь ей.
Хотя, если она ненавидела меня, придется добавить ее в список.
34
Тамзин
После второго дня колики голода ослабли.
— Тамзин, — сказала Пойя. — Слушай. Тебе нужно поесть.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Мои ладони, как обычно, сжимали голову, руки были согнуты у лица. Я зацепилась мизинцем за решетку окна.
— Не играй со мной. Если нужно, я заставлю тебя есть, и тебе будет больнее.
Я не сомневалась в этом. Такая власть была приятной, хоть мое тело от этого угасало. Я оставалась в позе зародыша так долго, что, когда пыталась развернуться, руки и ноги тянуло к земле. У меня не было сил в мышцах, чтобы поднять их. Все происходило быстро. Как быстро одно маленькое решение заставляло тело угаснуть?
