– Сегодня я общалась с вашей мамой! Да!..
Собственно, Максиму Григорьевичу это уже сказало о многом, он почувствовал, как сердце екнуло и почти перестало биться.
– Она мне все рассказала! Вернее, она сделала мне предложение, и я, как дура, согласилась! Теперь понимаю, что это был опрометчивый шаг! Вы злой и нечуткий, ничего не видите и не слышите!
– А какое предложение она вам сделала? – спросил Максим Григорьевич, боясь, что Олеся после встречи с его матерью, которая наверняка закончилась плачевно, не захочет с ним общаться.
– Она попросила меня стать вашей женой! – Леська громко зарыдала, чувствуя, как обида ее вырастает до гигантских размеров.
Кочкину показалось, что он задыхается. Расстегнув две верхние пуговицы рубашки, он сделал несколько глубоких вдохов. В его голове запрыгали недавно услышанные слова: «…и я, как дура, согласилась, и я, как дура, согласилась, и я, как дура, согласилась…» Пребывая в состоянии счастья, боясь и мечтая услышать ответ, дрожа от волнения, он задал следующий вопрос:
– А что же вы ответили?
– Согласилась, – буркнула Леся, чувствуя, что слезы отхлынули, а тело покалывают странные острые иголочки, точно воздух в комнате вдруг пропитался электричеством. Она подняла глаза и встретилась с влюбленными, искрящимися надеждой глазами Кочкина. Ни разу в жизни она не видела ни у кого такой яркой, чистой, искренней и притягивающей, точно магнит, радости. – Согласилась, – более твердо повторила она и робко улыбнулась.
Максим Григорьевич обхватил свою голову руками, взъерошил волосы и бросился к Олесе с объятиями. Сначала робко поцеловал ее в нос, потом осторожно коснулся губами ее губ, прошептал: «Моя мечта сбылась», и стал целовать ее так, что у Леси по телу пробежала волна желания, а в душе зацвели незабудки. Отвечая взаимностью на страстные прикосновения, она решила не покупать фату, а остановиться на маленьких беленьких цветочках и свадебных заколках.
Через три минуты они сидели на диване, держась за руки.
– Пообещайте, Олеся Владимировна, больше не подвергать свою жизнь опасности и еще пообещайте, что никакого самостоятельного расследования вести не будете. Как вообще вам такое пришло в голову?!
– А почему бы и нет? Между прочим, речь идет о моей жизни, и мне решать…
– Речь уже давно идет о вашей смерти! – перебил Кочкин.
– Вы опять намекаете на то, что я ни на что не способна, а я уже, к вашему сведению, раздобыла интересную информацию… – Леська осеклась, потому что радовать Кочкина раньше времени не планировала.
– Я даже не собираюсь это обсуждать, – строго сказал Максим Григорьевич, сжимая ее пальцы в ладони. – Вы будете сидеть в квартире, а я буду искать преступника. Я сам обо всем позабочусь и смогу вас оградить от надвигающейся опасности.
– Ах вот как, – Леська выдернула руку и скривилась, – «вы будете сидеть в квартире, а я буду искать преступника», – повторила она, подражая голосу Кочкина, – может быть, после свадьбы вы вообще потребуете, чтобы я стала домохозяйкой и проводила время стоя у плиты и гладильной доски?!
Она резко поднялась, гордо вздернула нос и со словами: «Не дождетесь!» вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Через несколько секунд дверь приоткрылась, и в Максима Григорьевича полетели простынка, подушка и тонкое сложенное одеяло.
Кочкин вскочил, возмущенно мотнул головой, нахмурился, поджал губы и стал решительно раздеваться – вот как, ну как ей объяснить, что он беспокоится и боится ее потерять?! Он тут же замер и покачал головой. Дурак, какой же дурак, так и надо было сказать – «Я жить без тебя не хочу и не могу, ты самая лучшая… я люблю тебя…» Кочкин вздохнул, мысленно отругал себя за то, что не смог подобрать нужных слов, и лег под одеяло.
Сон не приходил: Максим Григорьевич вспоминал, как он целовал Олесю, и улыбался. Он решил прямо с утра еще раз с ней поговорить и обязательно признаться в любви и конечно же попросить ее руку и сердце, так как сделать это он должен сам. Очень надеясь получить согласие, он закрыл глаза, но ему тут же пришлось их открыть… Дверь скрипнула, и в комнату проскользнула Олеся. Остановившись около стола, она жалобно шмыгнула носом.
– Иди ко мне, – попросил Максим Григорьевич и откинул одеяло.
Леська скользнула к нему под бок, улыбнулась и почувствовала, как тонет в нежности и поцелуях.
* * *
Утром все спорилось: яичница удивила тем, что не подгорела, булочка в микроволновке не засохла, а кофе не напомнил горькую микстуру с ржавой пенкой. Флюиды семейного тепла и уюта разносились по квартире, переплетаясь с ароматами приготовленного Леськой завтрака. Накормив любимого, получив порцию комплиментов и благодарностей, она некоторое время пребывала на вершине блаженства. Потом, вспомнив, что Кочкину пора на работу, расстроилась и поплелась к холодильнику делать ему бутерброды к обеду. Собственный поступок так Леську удивил, что минут пять она стояла около стола с батоном колбасы в одной руке и буханкой ржаного хлеба в другой, – раньше такой заботливой она не была.
– Это любовь, – тихо сказала Леся и, найдя оправдание своим действиям, принялась старательно готовить бутерброды. Украсив каждый веточкой укропа, она завернула их в пищевую пленку и положила в пакет. Проявлять заботу ей даже понравилась, и она решила в самое ближайшее время записаться на кулинарные курсы.
Проводив Кочкина на работу, Леська немного послонялась по квартире, посмотрела на часы и, придя к выводу, что все порядочные люди уже должны быть на ногах, стала звонить Нике – поделиться счастьем не терпелось, к тому же в мыслях опять замелькала фотография «Форда», найденная в комнате Вениамина.
– Ну как? – это был первый вопрос подруги.
– Супер, – выпалила Леська. – Все случилось!
– Что случилось?
– Все!
– Ух ты!
Приняв искренние и продолжительные поздравления, Леся перешла к делу.
– Собирайся, сейчас я за тобой заеду, – сказала она, планируя еще один обыск в квартире Лапушкиных.
– Я хотела еще немного поспать… А куда это ты собралась?
Ника встревожилась: предчувствие подсказывало, что тюрьма вновь может замаячить на горизонте.
– Поедем к Вене, попробуем еще раз найти журнал.
– Нет, только не это! – воскликнула Ника, и сон как рукой сняло. – Я все Максиму Григорьевичу расскажу!
– Ябеда! К тому же о том, что мы ходили к моему бывшему свекру, он уже знает.
– Неужели он тебя не отругал?
– Еще как отругал, – хихикнула Леська, – и даже потребовал дать честное слово, что больше я никакими расследованиями заниматься не буду.
– А ты? – с надеждой в голосе спросила Ника.
– А я грамотно увильнула от этой темы. Конечно, мне с Максимом ругаться не хочется, но и отказаться от начатого я не могу. Ты только представь – мы на пороге раскрытия преступления! Будет о чем рассказать внукам.
– Какие внуки! После того как ты отсидишь в тюрьме за воровство, на тебя уже никто не посмотрит, ты будешь лысая и старая!
– Не волнуйся, Лапушкины побоятся шумиху поднимать, покричат, конечно, для порядка, и все. Да и на работе они уже, в квартире никого нет.
Ника недовольно засопела в трубку: пережить еще раз этот кошмар она вряд ли бы смогла – всю ночь ей снились Инесса Павловна с мухобойкой и мутный серо-зеленый суп в алюминиевой миске. Но Леську, кажется, не остановить.
– Хорошо, я согласна поучаствовать в твоем очередном беспределе, – сдалась Ника, – но давай выберем какой-нибудь другой путь к истине. Зачем тебе вообще этот журнал?
– Ты бы видела лицо Инессы Павловны в тот момент, когда она его выносила из комнаты! Можно не сомневаться – в нем что-то важное, – горячо отрапортовала Леська. – И наверняка есть связь с «Фордом».
– Тогда пойдем к киоску с прессой и просто купим этот журнал.
– Но я не знаю, какой именно номер нам нужен.
– Последние три-четыре. Развелась ты недавно, машину тебе отдали почти добровольно, так что передумали они именно в последние месяцы.
– Ника, какая же ты умная!
– Да, я такая, – она зевнула и помолилась, чтобы подруга ухватилась за эту идею и рисковать своей свободой в квартире Лапушкиных им уже не пришлось бы.
– Да, но вдруг важен не сам журнал, а то, например, что Инесса Павловна записала на одной из страниц, или то, что она вложила в него?
– Зачем гадать, сначала раздобудем журналы, а там посмотрим.
– А как мы поймем, что нашли именно то, что нам нужно?
– Интуиция подскажет, – ответила Ника, стараясь, чтобы ее голос был твердым и вселял оптимизм и уверенность.
