Фридрих вернул Саксонию Августу III, а за это австрийцы смирились с утратой Силезии.
Россия оказала огромное влияние на заключение мира, но в переговорах не участвовала. У нее вышли на первый план вопросы внутреннего переустройства. Поднял их Панин, выдвинул проект реорганизовать всю систему государственной власти. После коронации представил императрице и Сенату записку, обрушившись на фаворитизм. Приводил примеры царствования Елизаветы, но легко угадывалось и нынешнее положение вокруг Екатерины. Панин перечислял, что «временщики и куртизаны» вклинились между монархом и правительством, без всяких прав вмешивались во все дела, решали их по своему произволу, не считаясь с законами. Результатом стали «лихоимство, расхищение, роскошь, мотовство и распутство» [50, с. 138].
Чтобы избежать этого, предлагалось создать Императорский совет из 6–8 несменяемых членов. И как раз под предлогом защиты власти монарха от ее похитителей-временщиков, дабы «собственное монаршее изволение» истекало «из одного места». Но Совет получал законодательные права! Зато полномочия Сената урезались. Он разделялся на 6 департаментов, каждый ведал своим направлением. Он лишался законодательной инициативы, превращался в рабочий орган правительства, контролирующий и судебный. А государыне якобы для защиты Самодержавия от случайных временщиков требовалось отдать власть постоянным временщикам в лице Совета! И предоставить им право принимать законы — которыми они и дальше могли прижимать императрицу!
Что ж, Екатерина не пошла на открытую конфронтацию. Не отвергла наглые притязания, демонстративно разорвав проект, как в свое время сделала Анна Иоанновна с аналогичными по сути «кондициями» аристократов-«верховников». Взяла на обдумывание и рассмотрение. И приняла… частично. Утвердила то, что касалось реорганизации Сената. При этом был воссоздан орган политического сыска, Тайная экспедиция, ее возглавил обер— секретарь Шешковский. А идею законодательного несменяемого Совета государыня деликатно спустила на тормозах. Но таким образом центр законотворчества забрала непосредственно под себя, в собственный кабинет.
Трудилась она неустанно и кропотливо, с раннего утра была за рабочим столом. Ранее уже упоминались ее новые указы. Она пригласила иноземных колонистов осваивать пустующие земли России. Зазывала возвращаться эмигрантов-старообрядцев. Подтвердила для них послабления, дарованные Петром, дозволила им иметь своих священников, выделила для поселения малолюдный район на Иргизе.
Но предстояло разобраться и с развалом во владениях Православной Церкви. В историческую литературу внедрился штамп, будто Екатерина, обвинив мужа в гонениях на веру и играя на популярность, возвратила конфискованную им церковную собственность, а потом, утвердившись у власти, сделала то же самое, что и Петр, — снова отобрала. Это грубая ошибка или подтасовка. Проблема-то была старая, наболевшая. Муж наломал дров, и сразу после переворота государыня действительно отменила его указы о секуляризации. Но в самом манифесте об их отмене повторила выводы Елизаветы, что «мирские заботы» по управлению обширными вотчинами с крепостными крестьянами оказываются для Церкви слишком тяжелыми, для этого предстоит проработать новые механизмы.
Она лишь отложила вопрос для более детального изучения и вернулась к нему через 3 месяца — об «утверждении» у власти говорить было рановато. Однако положение в разросшихся церковных владениях оставалось вопиющим. Монастырские и архиерейские служители, нанятые управляющие распоряжались там бесконтрольно. Или пускали хозяйство на самотек или прижимали людей по полной. Не случайно Екатерина отметила, что в начале ее царствования именно монастырские крестьяне почти сплошь были «в непослушании». Бунтовали, а то и жили сами по себе. Доходы от этих земель растекались неизвестно куда. Подати в казну не платились, и даже размер накопившихся недоимок никто не знал. Но и церковные школы, богадельни этих доходов не видели, нищенствовали или позакрывались.
Екатерина подошла к бедственному предмету совсем не так, как Петр, — конфисковать одним махом. 29 октября 1762 г. она учредила совместную комиссию из авторитетных архиереев и правительственных сановников. Возглавил ее Дмитрий (Сеченов), возведенный в сан митрополита, не только твердый сторонник Екатерины, но и рьяный борец за Православие, за интересы Церкви. От правительства комиссию курировал Теплов. Государыня поручила ей детально разобраться в положении и самой предложить необходимые реформы [54, с. 144–145].
Такой подход большинство духовенства встретило с пониманием. Вздыбился лишь митрополит Ростовский и Ярославский Арсений (Мацеевич). Служитель Церкви очень строптивый. Возвысившись при Анне Леопольдовне за вражду к Бирону, он, например, придрался к формулировкам и отказался приносить присягу Елизавете — так и не принес, но при ней сошло с рук. И защитником церковных вотчин он был совсем не бескорыстным. Числился самым богатым из архиереев, владел 16 тыс. «душ» крепостных. Отличался и крайней жестокостью, в свое время запытал до смерти одного из священников.
9 февраля 1763 г., на Неделю торжества Православия, традиционно провозглашались анафемы на еретиков — митрополит добавил еще одну: на «похитителей» церковной собственности. После этого он разразился несколькими посланиями в Синод. Яростно хаял как императрицу, так и архиереев, которые, «как псы немые, не лая смотрят» на тех же «похитителей». Сравнивал положение в России с «Содомом и Гоморрой» — дескать, даже татарские ханы не отбирали у Церкви ее имущество. Требовал, чтобы эта собственность была независимой от государства, а забота о школах, больных и инвалидах должна быть делом светской власти.
Синод доложил Екатерине. Она назвала митрополита «властолюбивым бешеным вралем». Распорядилась, чтобы Синод сам судил его, как своего члена. 14 апреля Арсения под стражей доставили в Москву. Императрица велела привезти его к себе во дворец, пригласила генерал-прокурора Сената Глебова, начальника Тайной экспедиции Шешковского, Орлова. Митрополит в их присутствии выплеснул царице такие выражения, что Екатерина зажала себе уши, а ему «закляпили рот».
В тот же день Синод осудил его извергнуть из сана и священства, расстричь из монашества и предать светскому суду — за оскорбление величества следовала смертная казнь. Императрица смягчила. Великодушно освободила Арсения от светского суда и телесных наказаний, велела не расстригать, отправить в дальний монастырь не заключенным, а монахом. Вчерашнего митрополита увезли сначала в Ферапонтов, а потом в северный Николо-Корельский монастырь.
Но когда разрулили один взрывоопасный кризис, уже разразился другой, еще более опасный. Спровоцировал его, по-видимому, Бестужев. В годы ссылки в имении под Можайском он углубился в Православие. Написал книгу «Избранные из Священного Писания изречения во утешение всякого неповинно претерпевающего христианина». Позже она стала бестселлером по всей Европе, была переведена на латынь, немецкий, шведский, французский. Однако в ссылке он утешался и спиртным, к чему и раньше имел пристрастие. Теперь почти постоянно пребывал нетрезвым.
Возвращенный в правящую верхушку, Бестужев вскоре осознал, что былого могущества ему не дают. Но повысить собственный статус можно было и интригами, тут мастерства ему было не занимать. Он пристроился к Орловым. А братья в новом своем положении оказались как бы неприкаянными. Придворная и правительственная среда была для них чуждой. В политике и государственном хозяйстве они
