возможные кривотолки, будто Петр сбежал, смуты с его именем. Но при этом растекались и свидетельства о признаках убийства, действительных или мнимых. Государыня хотела приехать на похороны — Панин организовал коллективный демарш, пришел к ней со всем Сенатом, общим требованием не ездить, иначе правительство не ручается за ее безопасность. Она все-таки побывала в лавре инкогнито, попрощалась: какой ни есть, а муж. Но и об этом катились слухи: на похоронах не была, чует вину. Солдаты и чернь возмущались, выходили из повиновения.
Австрийские дипломаты пытались использовать ситуацию для шантажа — откровенно намекали императрице, что от возобновления войны зависит, как преподнесут трагедию в Европе. Примут ли официальную версию смерти Петра? А вельможи, по сути, подталкивали Екатерину сдать позиции, уступить престол Павлу с довеском в их лице. Однако воспользоваться беспорядками не смогли. Сказалось как раз то, что благодаря покойному отцу Павла в народе почти не знали. В очагах стихийных бунтов зазвучало имя Ивана Антоновича. Про него-то давно слышали, и имя русское. Сами эти очаги были неорганизованными, со случайными лидерами-горлопанами. Их постепенно и усмирили. Кого арестовали без строгих наказаний, а большей частью разослали — в другие города, гарнизоны.
Екатерина власть удержала. Чтобы утвердить ее, ускорила коронацию в Москве. Обычно пышные торжества готовились задолго, она назначила в сентябре. Как бы в преддверии к этому опубликовала список наград всем помощникам, обеспечившим ее воцарение. Чины, ордена, денежные выплаты и пенсионы, деревни с крестьянами. В этом списке из 454 человек государыня нарочито объединила панинскую группировку с орловской. Всем показала — действовали-то вместе. Григорий и Алексей Орлов в атмосфере интриг и вражды подавали прошения об отставке. Впрочем, наверняка зная, что ее не примут. Григорий стал камергером, и другие офицеры вместе с воинскими чинами получили придворные. Государыня знала, что делала. «Разбавляла» аристократическую верхушку верными ей людьми.
Были и другие кадровые перестановки, но незначительные. К удивлению современников, Екатерина никому не мстила за прошлую вражду. Даже Глебова оставила генерал-прокурором Сената. Дамочкам из «гарема» Петра только выговорила и вернула на воспитание мужьям. Фаворитку Воронцову с отцом всего лишь выслала в Москву. Голштинских солдат и офицеров отправила на родину. А вот Александра Шувалова уволила — хронические предатели ей не требовались. Ивану Шувалову сохранила единственную должность, куратора Московского университета (и он тут же стал подстраиваться к новым покровителям, сошелся с Дашковой). Но Миних честно служил Петру III, и у Екатерины к нему претензий вообще не было. Она передала под начало старого фельдмаршала и опытного инженера порты на Балтике, Ладожский канал.
О том, как воспримут ее царствование за рубежом, императрица задумывалась и без австрийцев. Она первой из русских монархов осознала важность пропагандистского оружия. Оригинальным средством для этого стала ее обширная переписка с Понятовским. Императрица подробно рассказывала о перевороте, последующих событиях, характеризовала своих помощников. Поляк даже вообразил, что она, получив власть, хочет возобновить отношения, задергался ехать в Россию. И французы так решили, принялись его обхаживать. Но красавчик-рохля в роли фаворита был Екатерине совершенно не нужен, тем более в сравнении с Орловым. Приезд она деликатно тормознула — объяснив, что она должна считаться с окружением, и это было бы опасно.
Но «тайные» письма она попросила пересылать в дипломатической почте австрийского и французского послов. Разумеется, их читали австрийцы с французами. А Понятовский переписывался с хозяйкой самого элитного парижского салона мадам Жоффрен, с «властителем умов» Вольтером. Через них информация из «конфиденциальных» источников расходилась по европейским кругам как самая надежная и авторитетная.
К возобновлению войны никакое давление Екатерину не склонило. Хотя ей пытались помешать, сорвать мир. В Кенигсберге фельдмаршал Салтыков, близкий к Паниным, самовольно взял в свои руки управление Восточной Пруссией, перехватил депеши Фридриха в Петербург. И в России кто-то охотился за дипломатической почтой. Прусского курьера, ехавшего к послу, неизвестные пытались задержать на дороге. Но императрица вдруг приблизила и обласкала фон Гольца. Он сам ошалел от такого поворота из-за своей роли при Петре III, собственных нелестных высказываний о Екатерине.
Н в политике она умела переступать через личное. Принесла извинения за действия Салтыкова. Подтвердила приказы о выводе войск из Пруссии. Но она хотела все же выйти из войны с выигрышем. Пусть не журавлем в небе — а хотя бы с синицей в руках. Или с «жирным гусем», как тогда называли Курляндию. Елизавета и Воронцов в угоду союзникам неосторожно пустили туда Карла Саксонского. Но ведь при этом Курляндия уплывала к Польше, отрезала России дороги в ту же Польшу, Германию. А в Петербурге имелся законный герцог, возвращенный из ссылки 72-летний Бирон.
Екатерина признала его права на герцогство. 4 августа 1762 г. с ним заключили соглашение. Бирон за возвращение престола обязался защищать в Курляндии православие, покровительствовать русской торговле, не поддерживать связей с врагами нашей страны, пропускать через свою территорию наши войска и открыть порты для наших судов, дозволить русским дворянам арендовать в Курляндии имения [53, с. 298]. Тут-то и понадобилась поддержка Пруссии. Она граничила с герцогством, имела там собственные интересы. Фридрих охотно поступился ими, это была все-таки не прусская область.
А Карла Саксонского курляндские бароны так и не признавали. Он сидел в Митаве с отрядом поляков и импровизированным правительством из нескольких местных купцов и евреев. От государыни передали ему и его отцу Августу III — пускай сыну найдут какую-нибудь компенсацию в Германии. Карл уезжать отказался, Август всполошился. Потребовал от Бирона, что он должен лично обратиться к нему, как к своему сюзерену. Тот доложил Екатерине, она указала твердо: герцог Бирон не обязан просить о том, что ему принадлежит по праву. Едко подметила, что королевская грамота составлена в саксонской канцелярии, не имеющей никаких прерогатив в делах Польши, а значит и Курляндии. Впредь по таким делам велела никаких бумаг из саксонской канцелярии вообще не принимать [50, с. 163]. А в Курляндию приказала ввести несколько полков из соседней Риги.
Правительство Карла сразу разбежалось. Он с 40 поляками засел в Митавском дворце, призывал к обороне. Но его никто не штурмовал, просто игнорировали. В столицу Курляндии торжественно въехал Бирон, местные дворяне присягали ему. Карл торчал в «осаде» еще два месяца. По ночам его слуги выходили в город, покупали продукты. Но Пруссия приняла сторону России. А при таком раскладе ни саксонцам, ни Польше вмешиваться не захотелось. Наконец, и Август III велел сыну уезжать, не дразнить соседей. Бирон смог поселиться в своих дворцах, построенных еще Анной Иоанновной. И теперь-то всем стало ясно, кому принадлежит Курляндия. Де факто — России.
Глава 15
