Послали приказ и командующему флотом Полянскому, что в России царствует Екатерина, надлежит организовать присягу и выполнять только ее распоряжения. Курьер с аналогичными приказами был отправлен и в Кенигсберг — вместо Румянцева, обласканного Петром, командующим войсками в Померании назначался брат заговорщика генерал Петр Панин.
Император тем временем до полудня отсыпался после вчерашней попойки. Потом со всей свитой и стаей дам выехал из Ораниенбаума в Петергоф — хохотали, резвились. Но навстречу прискакал гофмаршал Измайлов, путаясь от страха, доложил: императрица исчезла. Ошалевший муж помчался в ее покои и… искал под кроватью, по шкафам. Его приближенные опрашивали слуг. Начали доходить и слухи — в Петербурге неладно. Петр послал туда командиров Преображенского и Семеновского полков, Никиту Трубецкого и Александра Шувалова. Удержать гвардию в повиновении, усмирять мятежников.
Но в столице уже чествовали Екатерину. Трубецкой с Шуваловым явились в Зимний, перекинулись на ее сторону. Со смехом рассказывали, что происходит в окружении Петра. А он метался, заливал панику и вчерашнее похмелье спиртным. Вызвал в Петергоф своих голштинцев, приказал им окапываться, петушился сам возглавить оборону. В Петербург отправил канцлера Воронцова на переговоры — если Екатерина, как верная супруга, прекратит мятеж, обещал полное примирение. Увидев в Зимнем Воронцова, государыня спросила — он тоже явился приносить ей присягу? Канцлер покачал головой, передал условия мужа. Она подвела посланца к окну: «Разве не поздно поворачивать обратно?» Просила не обижаться, что отправляет его под домашний арест.
А площадь у дворца превратилась в воинский лагерь. Свежую нотку внесли каптенармусы — со складов везли телеги старой елизаветинской формы. Воины с отвращением срывали с себя «прусскую», переодевались. Екатерина тоже впервые за день смогла переодеться, поесть. Но она и ее помощники понимали: в распоряжении Петра ресурсы всей страны. Добить его надо было немедленно, не давая ему времени собрать силы. Оставив часть войск охранять столицу, государыня объявила поход на Петергоф. Взяла форму у капитана Талызина, эффектно объезжала строй на коне. Пристроилась и Дашкова, одолжив форму у поручика Пушкина. Выступили 12 тыс. человек — 5 пехотных полков, гусарский и конногвардейский.
Но и народ ее поддержал! По городу прошел слух, что Петр может вернуться в столицу по воде — тысячные толпы с камнями и палками собрались на берегу, «встречать» его. А при выезде из столицы стало ясно, чего стоят попытки «примирения» со стороны императора. Он отправил в Петербург троих офицеров с манифестом. Обращался к Сенату и народу, требуя выполнять только его распоряжения. Жену объявлял изменницей, заслужившей суровую кару, а Павла — внебрачным ребенком. Да вот только посланцы вместо Сената пришли к Екатерине, сдали все экземпляры манифеста ей [44, с. 257].
А в Петергофе получили известия — гвардия двинулась на Петра. Некоторые клевреты советовали ему лично выехать усмирять мятеж. Дескать, один вид императора приведет войска в повиновение. Петр благоразумно уклонился. Старик Миних, Гольц и другие советники предлагали более реальный план — плыть в Кронштадт. Крепость на острове неприступна. Оттуда поднять флот, находящуюся в Германии армию. Но Петром овладело пьяное упрямство: это же позор, бежать от неприятеля, даже не видев его! Он какое-то время распоряжался обороной голштинцев — уныло опустивших носы в предчувствии собственной гибели. Потом и до Петра дошло: жидковато против всей гвардии.
Из Кронштадта вернулся ездивший туда генерал Девиер. Подтвердил — крепость верна императору, про переворот там еще не знают. Петр решился плыть. Голштинцам никаких указаний не дал. Просто забыл о них или бросил. Но долго и хлопотно грузились на яхту и галеру: император решил взять в заложницы свою стаю дам — их мужья находились среди мятежников (и наверное, не случайно). До Кронштадта добрались к полуночи и… опоздали. Талызин уже объявил там о воцарении Екатерины, привел гарнизон к присяге. Вторично явившегося Девиера арестовал.
Перед императорской яхтой все солдаты и матросы всыпали на валы с оружием. Причаливать запретили, пригрозив огнем 200 орудий. Какое-то время болтались в море. Миних настаивал плыть дальше, в Ревель. Там пересесть на военный корабль — и в Пруссию, к армии. Но у Петра пьяная энергия сошла на нет, он совсем скис. Набитые в каюты дамы-заложницы стонали. И под утро вернулись. В Ораниенбауме император свалился в полной прострации.
Екатерина на ночь объявила привал в селении Красный Кабак. И она, и воины за день страшно измотались. Солдаты улеглись прямо вдоль дороги. Дашкова вошла в роль ближайшей помощницы императрицы. Самоуверенно командовала офицерами, выговаривала за мнимые упущения. Для государыни нашлась комната с единственной кроватью. Она предложила Дашковой лечь вместе. Но заснуть ни та, ни другая не смогли. В обоюдном увлечении «просвещением» взахлеб говорили, что надо изменить в государстве. После короткого отдыха полки снова зашагали вперед.
Вскоре Екатерину встретил вице-канцлер Голицын с письмом от Петра. Тот целиком признавал свои вины, предлагал примирение и совместное правление. Государыня не стала ему отвечать. Через некоторое время гофмейстер Измайлов привез второе письмо. Муж соглашался отречься, просил назначить ему пенсию, отпустить в Голштинию, взяв с собой Воронцову и любимца Гудовича. Екатерина ужесточила требования: безоговорочная капитуляция. Сама же продиктовала текст. Муж должен был признать — мол, за время царствования он понял, что не имеет сил для управления таким государством. Поэтому добровольно объявляет «всей России и целому свету» об отречении. И впредь обещает не домогаться русского трона ни сам, ни с посторонней помощью.
Пока обменивались посланиями, Алексей Орлов с авангардом гусар уже ворвался в Петергоф. На плацу увидели голштинцев, у них и ружья-то были деревянные, для строевых упражнений. Их с ходу пленили, деревяшки поломали, загнали под караул в конюшни. Петру деваться было некуда. Он добросовестно и собственноручно переписал текст отречения. Вместе с Воронцовой его привезли в Петергоф, обыскали. Надзор за ним был поручен Панину, и бывший император валялся перед ним на коленях, силился поцеловать руку, заливаясь слезами. Умолял, чтобы Екатерина сама пришла к нему поговорить, чтобы ему оставили Воронцову.
Царица не пришла, фаворитку не оставили. А солдаты в Петергофе добрались до кухни, накрытых к тезоименитству столов, погребов. Крепко подогревались и на Петра были очень злы, запросто растерзали бы. Панин с трудом собрал 300 самых трезвых и надежных воинов, охраняя его от самосуда. Алексей Орлов с этим конвоем увез бывшего императора на уединенную мызу в Ропше. Даже увезти-то было не просто, через толпы солдат, желавших с ним расправиться. Один чуть не пальнул в Петра из «единорога» — офицер шпагой успел отбить фитиль от орудия.
Отметим: с подписания указа о равенстве всех религий шел всего лишь
