беседовал с ним. Однако выяснилось, что рассудок человека, выросшего в застенке, стал уже неадекватным. Он говорил странно, беспорядочно, будто «настоящий принц» давно взят на небо, а он другой. Визит совершался в глубокой тайне, о нем не знали даже многие наперсники Петра, но… он зачем-то взял с собой Екатерину [48, с. 162]. Поиздевался — пусть посмотрит и ощутит, что ее ждет в казематах крепости. Ведь выслать ее за границу было бы слишком опрометчиво [2, с. 152].
Она поняла и оценила. Тем более что ездила в Шлиссельбург на девятом месяце, тщательно затягивая беременность корсетами и маскируя фасонами одежды, состояние объясняя мнимыми болезнями. Петру наверняка доносили правду, и роды тоже давали ему возможность поймать жену «с поличным». Спасало лишь его сумбурное увлечение другими делами и женщинами вперемежку с оглушающим пьянством. 11 апреля начались схватки, и верный камердинер Екатерины Шкурин поджег собственный дом в дальнем конце города. Петр пожаров не пропускал никогда, умчался туда с толпой гостей, а царица разрешилась от бремени. Младенца сразу увезли, взяли в семью Шкурина, позже назвали Алексеем Бобринским. А мать, оправляясь от «болезни», возвращала способность действовать.
Да, заговор был спасением ее лично от нависавшей беды. Но сложилось так, что ее личная беда совпала и с катастрофой, нависшей над всей Россией. От месяца к месяцу жизнь при Петре III менялась очень быстро и не в лучшую сторону. В феврале император одним махом завоевал симпатии дворянства «вольностями», «просвещенной» публики и воров — упразднением Тайной канцелярии. Но в Россию прибыли его голштинские дяди и другие родственники, оттесняя прежних советников. Петр вместе с ними предался любимой игре — в солдатики.
Гвардию он повелел переодеть. Вместо прежних удобных мундиров — в короткие и тесные, по прусскому образцу, с обтягивающими белыми брюками. Для офицеров новая форма обходилась еще и очень дорого из-за обильного золотого шитья, а солдатам в тоненьких мундирах было холодно, узость и теснота мешали владеть ружьем. Считая гвардейцев распустившимися, Петр взялся их немилосердно гонять на плацу. Доходило до того, что солдаты падали от изнеможения — император приказывал их убрать и заменять новыми. Собственноручно лупил тростью не только рядовых, но и офицеров за упущения в строю. Бил и караульных, замечая те или иные огрехи.
Инструкторами Петр ставил голштинцев, и они также свирепствовали, «подтягивая» русских. Особенно отличался дядя Георг, новый главнокомандующий — на занятиях его палка вовсю гуляла по спинам и головам. Но офицерами гвардии числились и многие вельможи. Почетные чины они получали в награду, в полках не бывали и не служили ни единого дня как Разумовские, Шуваловы и др. Теперь и им, и немощным старым сановникам было велено надевать мундиры, лично командовать «подчиненными», водить их на парады и разводы. Им пришлось приглашать учителей из молодых офицеров, самим брать уроки строевых упражнений по несколько часов на дню.
Старую гвардию Петр вообще презирал, называл «янычарами». Сформировал новый полк, Лейб-кирасирский. А со временем намечал заменить прежнюю гвардию собственными голштинцами, начал набирать еще один полк из немцев, из жителей Прибалтики. Популярности нового государя подобные меры никак не способствовали. Нарастал ропот и в гвардии, и среди сенаторов, придворных, генералов, низведенных до роли солдатиков на строевом плацу.
Что касается секуляризации церковных земель, то она имела шансы пройти относительно гладко. Ведь она была вызвана объективной ситуацией. Подобные меры предпринимал Петр I, и даже Елизавета вынуждена была повернуть в данном направлении. Но в исполнении Петра III процесс вылился в антицерковную кампанию. Управляющими церковной собственностью на места посылали офицеров — из клевретов того же императора или его приближенных, иностранцев. Им поручалось описывать ценности для дальнейшего изъятия, а они не особо стеснялись. Зачем описывать, чтобы потом отобрать? Удобнее отобрать, а уж потом описать. Врывались в монастыри, храмы, кельи, дома священников. Хватали ценности, включая богослужебные — серебряные и золотые сосуды, чаши, кресты, книги в драгоценных окладах. Народ зашумел, вспыхнули бунты. 15 апреля последовал указ, запрещавший святотатственные грабежи [49]. Но слухи-то о них потекли во все стороны.
А Петр и не скрывал своего отношения к Церкви. Последовали его новые указы — сыновей священников забирать в солдаты, запретить и закрыть домовые храмы в богатых семьях и имениях (где духовенство хорошо подрабатывало). Наконец, император вызвал первоприсутствующего Синода, архиепископа Новгородского Дмитрия (Сеченова), изложив ему программу реформ: в храмах оставить только иконы Спасителя и Пресвятой Богородицы, остальные убрать. Священникам сбрить бороды, одеваться по образцу лютеранских пасторов. Архиепископ был в шоке. Вынужден был довести эти требования до архиереев, но выразил протест.
Петр пригрозил ему Сибирью и выслал из столицы в Новгород, хотя тут уж забурлило духовенство. Советники поняли, что недалеко до взрыва и уговорили Петра вернуть архиепископа, о церковных реформах на время забыть [50, с. 65]. Но к этому времени в Петербурге разобрали старый Исаакиевский собор, построенный еще Петром I, — он стал совсем ветхим. А Петр III распорядился на его месте возводить лютеранскую кирху для своих голштинцев. Это не могло не возбудить обоснованных опасений, что реформы все-таки предстоят.
Однако император тащил Россию и в гиблую петлю международной политики! 24 апреля подписал мир с Пруссией и продолжил переговоры о союзе с ней. Он был направлен не только против врагов Фридриха, но и против Дании — русскими силами отвоевать для Голштинии спорный Шлезвиг. Петр повелел готовить к войне Балтийский флот, командовать действующей армией назначил Румянцева, приказав выдвигаться в Северную Германию. Возглавить поход император хотел сам, лично командовать гвардией. Бахвалился, что после победы состоится и его коронация — только не в Москве, он сядет на трон в Копенгагене, а датскому королю даст поместье в Лифляндии или вышлет в Индию (там у датчан была маленькая колония Транкебар).
А корпусу Чернышева, совсем недавно сражавшемуся против пруссаков в составе австрийской армии, Петр предписал перейти в подчинение Фридриха, сражаться с Австрией. Против нее, в помощь Пруссии, он втягивал и Османскую империю. 28 апреля повелел послу в Константинополе Обрескову объединить усилия с прусским послом и объявить туркам — если они ударят на австрийцев, Россия примет их сторону. Даже американский биограф Петра III К. Леонард признала — он отнюдь не был безвинной овечкой, а одним «из самых агрессивных и циничных монархов XVIII в.» [51].
В результате наша страна лишалась всех плодов побед, перечеркивались все ее жертвы, затраты. Но и сама Россия превращалась в придаток захудалой Голштинии! Ее воины должны были погибать за голштинские и прусские интересы. Сносилась вся система международных отношений, строившаяся отечественными дипломатами. Европа ввергалась в новый, еще более широкий виток войны. Разрыв союза
