и вдребезги пьяного царя выносили на руках [45, с. 203–204]. Разумеется, и подписи наутро ставились с совсем не свежей головой.
За 186 дней правления Петр издал 192 законодательных акта, не считая устных распоряжений. Большая часть — производства, назначения, награды. Но были и важные, исторические. Так, Православную Церковь Петр по-прежнему презирал. 7 февраля 1762 г. в пику ей легализовал раскольников, запретил их преследования, разрешил религиозным эмигрантам возвращаться в Россию (хотя под категорию раскольников попадали не только старообрядцы, но и сектанты всех мастей).
А вот советники у императора были людьми совсем не глупыми. Понимали, что ему требуется прочная опора, и таковой в России может быть только дворянство. Через две недели после похорон тетушки, 18 февраля, он издал «Манифест о вольности дворянства». Эту идею еще при Елизавете прорабатывал Петр Шувалов, — но нерешительная государыня не отважилась разом на такой шаг, отложила обдумать, просчитать последствия, так и зависло. Теперь прежние документы поднял близкий к Шувалову Глебов, горячо поддержали Роман Воронцов, Волков.
До сих пор все привилегии дворян обосновывались службой Отечеству. Так велось еще с XV в. Лишь Анна Иоанновна ограничила обязательную пожизненную службу 25 годами. Петр III отменил ее вообще. Не хочешь — не служи. Добавил и другие права вроде свободного выезда за границу [47]. И именно этим манифестом Петр III утвердил в России крепостное право в форме фактического рабства! Ведь на обязанности служить основывалось и право дворян владеть имениями.
До конца XVI в. это право вообще было условным. Дворяне получали поместья временно, в качестве платы за службу. А крестьяне были прикреплены к земле, но не лично принадлежали хозяевам. Петр I ликвидировал разницу между поместьями и наследственными вотчинами, превратив их в собственность дворян. Тем не менее, все законодательные акты Петра I, Анны Иоанновны, Елизаветы однозначно увязывали права землевладения с обязанностями службы. За уклонение от нее имения отбирались. Крестьяне же оставались прикрепленными к поместью, а не к помещику. Петр III обязанности упразднил. Собственность стала безусловной и частной. Отныне ее запрещалось конфисковать даже у преступников, передавая деревни его наследникам или возвращая осужденному после отбытия наказания. Вдобавок царь дал дворянам права переселять своих крестьян в другие имения и уезды! «Души» стали собственностью сами по себе — без привязки к деревням. Вот тогда-то стало возможным открыто торговать людьми в розницу.
Резонанс это вызвало колоссальный, по всей России. Дворяне славили царя. Даже сторонник Екатерины капитан Дашков встретил ее рыдающим от радости: «Государь достоин, чтобы ему поставили статую золотую!» Но и отрицательные последствия не преминули сказаться. Начался резкий отток дворян с военной и гражданской службы (ведь и жалованья не платили). А крестьяне, узнав о «вольностях» дворянству, ждали их и для себя. Расходились слухи, что «вольности» им царь уже даровал. Были бунты. Однако их жестоко подавляли, и Петр III издал манифест с разъяснением: «Намерены мы помещиков при их имениях и владениях ненарушимо сохранять, а крестьян в должном им повиновении содержать» [48]. Да и приближенным царь раздавал казенные деревни, за несколько месяцев 13 тыс. государственных крестьян превратились в крепостных.
А назавтра после «вольности» вышел еще один законодательный акт, берущий начало из правления Елизаветы. Ранее отмечалось, что она очень благоволила к Церкви. Монастырские и епархиальные владения разрослись. Но в годы войны стали выяснять, чем Церковь может помочь государству, и вскрылась вопиющая картина. Синодальная экономическая канцелярия даже не представляла, что творится в ее вотчинах. Положенные сборы в казну давно не отчислялись. Но и в самих церковных владениях было неладно. Монастырских крестьян или прижимали, доводя до бунтов, или, наоборот, пускали хозяйство на самотек, и прибыли растекались в неведомых направлениях.
В 1757 г. на совместном заседании Сената и Синода Елизавета вынуждена была констатировать, что управление огромной собственностью составляет для Церкви «суетное затруднение». Поручила продумать, как изменить положение. Это дело тоже зависло, и при Петре с его отношением к Церкви с подачи Глебова было принято радикальное решение — конфисковать все церковные владения, передать в специально созданную Коллегию экономии.
Через два дня, 21 февраля, был издан еще один указ, вызвавший восторги верхушки общества — была упразднена Тайная канцелярия, ведавшая делами об измене, мятежах, угрозе монарху. Впрочем, как и крупных хищений, казнокрадства, злоупотреблений. Поэтому любить Тайную канцелярию сановникам-ворам, интриганам и заговорщикам было совершенно не за что. Ненавидел ее и Петр за надзор над собой, и его подручные, нечистые не руку. А в западнических «просвещенных» кругах ее называли не иначе как «инквизицией». Ликвидацию приветствовали как дух «свободы». Все дела Тайной канцелярии сдавались запечатанными в Сенат, предавались забвению. О государственных преступлениях отныне требовалось доносить в суды или ближайшему военному командиру. А для политического сыска в Сенате создавалась небольшая Тайная экспедиция.
Но… ее формирование только еще намечалось. По подсказке советников сыграв на популярность, Петр сам себя оставил без глаз и ушей против заговорщиков. А они были. Супруге император фактически и не оставил иного выбора. За его пьяными столами муссировалась женитьба на Воронцовой, и даже Дашковой не умеющий молчать Петр объявил, что скоро ее сестра станет царицей. И Воронцова уже гордо задирала нос перед Екатериной.
Хотя сама же чуть не порушила эти перспективы. Ревновала императора к его постоянным приключениям с другими дамами, а за столом тоже крепко набиралась. В феврале закатила ему такой скандалище, что он велел увезти фаворитку к отцу. Впрочем, через час соскучился, вернул. Но через четыре дня повторилась прилюдная сцена с такими выражениями с обеих сторон, «какие и на рынках редко услышишь» [45, с. 206–207]. Родные уговаривали его пассию не доводить до беды, смириться с «изменами». Она поняла, и довольный Петр окружил себя целой стаей дамочек, стал резвиться, как петух в курятнике.
Маленького Павла он наследником так и не признавал. Причем последующие эксперты и по внешности, и даже по наследственным нервным болезням доказали, что Павел был все-таки его сыном. Однако Петру втемяшилось именно «незаконность» мальчика использовать для разрыва с супругой. Он вызвал из-за границы ее первого фаворита Салтыкова, всячески обхаживал, уговаривая признать себя отцом Павла — Салтыков отказался наотрез, как и подтвердить былую близость с Екатериной. На откровенные посулы наград за подобное признание не поддался.
Правда, если отвергнуть Павла, вставал вопрос — кто же будет наследником? Потомства от Воронцовой пока не просматривалось. Но Петра подобные «мелочи» не смущали. У него же оставалась многочисленная голштинская родня. Как свидетельствовал французский дипломат Рюльер, императору пришла даже мысль — а почему бы не объявить наследником узника Ивана Антоновича? Заодно устранив тем самым давнюю угрозу с этой стороны. 22 марта Петр навестил его в Шлиссельбурге,
