Дашкова вдохновилась: «В таком случае ваши друзья должны действовать за вас!» [41, с. 25–27] Ее подруга осторожно выкрутилась, не сказав ни «да», ни «нет».
Впутывать экзальтированную юную дамочку в тайные дела она не считала целесообразным. Но и не мешала ей действовать в том же направлении. Про Орлова Дашкова вообще ничего не знала. Была близка к Панину, их объединяли и родство, и конституционные идеи. Однако Дашкова, агитируя его за Екатерину, не представляла, что он и сам уже связан с великой княгиней.
А Елизавете осенью 1761 г. стало совсем худо, она надолго задержалась в своем любимом Царском Селе, не хотела уезжать. Минусы наследника были для нее очевидны. Австрийский посол д’Аржанто доносил, что императрица уже три месяца с ним не разговаривала и не желала общаться. Весь Петербург знал про любовь государыни к 7-летнему внуку Павлу. Многие предполагали, что бабушка завещает корону ему. Но тогда вставал вопрос: кому быть регентом?
Матери, Екатерине? Ей императрица тоже не доверяла. По некоторым известиям, от варианта с Екатериной отговорили Шуваловы [42]. При коллективном регентстве Сената или Конференции? Это могло вызвать непредсказуемые свары и смуты. Шуваловых? Но вот их-то ненавидели все. Кардинальных решений Елизавета всегда избегала. Колебалась, откладывала. И завещания так и не составила. Ведь само завещание указывало на смерть, упоминания о которой государыня гнала от себя. Даже фаворит с подобными предложениями обратиться к ней не смел. В ноябре императрица вернулась в Петербург, во временный дворец на Мойке (Зимний еще не был достроен).
2 декабря она слегла. Появился неотступный кашель, она стала харкать кровью. При кратковременном улучшении Елизавета повелела освободить большое количество заключенных, а Сенату изыскать средства, чтобы отменить очень обременительный для народа налог на соль. Это был последний ее указ, ей снова стало хуже. От народа болезнь скрывали. Но в Петербурге понимали — вот-вот… Бретейль докладывал в Париж, что к наследнику большинство государственных чинов ни малейшей любви не питало, но все хлынули к нему, «все трепетали и спешили заявить свою покорность ему прежде, нежели императрица закрыла глаза». И теперь-то, когда она едва дышала, напрягаться над завещанием, что-то менять у нее и подавно сил не было.
Иван Шувалов попытался сам, без завещания, прозондировать почву для переворота. Осторожно стал прощупывать Панина с идеей «переменить наследство» — «что он думает и как бы то делать». Дескать, «некоторые» думают выслать Петра с Екатериной из России и «сделать правление именем цесаревича». А другие хотят «лишь выслать отца и оставить мать с сыном», но «все в том единодушно думают, что великий князь Петр Федорович не способен», и при нем России нечего ждать, «кроме бедства». Но Панин ему справедливо не доверял, предпочитал обсуждать подобные вопросы с Екатериной. Отрезал, что любая попытка помешать законному наследованию приведет «к междоусобной погибели» и невозможна «без мятежа и бедственных следствий».
Без Панина воспользоваться фигурой его воспитанника Павла было никак нельзя. Да и реальных сил у Ивана Шувалова не было — даже его брат Александр, глава Тайной канцелярии, давно перешел в стан Петра. Что ж, тогда и Иван последовал его примеру, тоже переметнулся. Но в эти же дни к Екатерине явился капитан Дашков, настроенный своей горячей супругой: «Повели, и мы тебя возведем на престол!» Она тормознула: «Бога ради, не начинайте вздор… ваше предприятие есть рановременная и несозрелая вещь» [43].
Да, она была очень умной женщиной. Понимала, что характер и замашки Петра известны только узкому столичному кругу — и этот круг уже метнулся к нему из шкурных интересов. А для остальной России он законный наследник. Попытка переворота имела бы очень сомнительные шансы на успех с гибельными последствиями. Тем более что сама она была «не в форме», снова ходила беременной, от Орлова. Более надежным представлялась легитимная смена власти — чтобы дать Петру поярче проявить себя. А в том, что проявит, Екатерина не сомневалась.
По донесению Бретейля, он уже чуть было не проявил. Отец фаворитки Роман Воронцов настроил его сразу при вступлении на трон объявить сына Павла незаконным, развестись с супругой и жениться на Воронцовой. Но тут уж забили тревогу Шуваловы. Очевидно, и канцлер, Михаил Воронцов — всемогущим временщиком стал бы его братец, отпихнув от трона его самого. Переговоры между группировками взял на себя Панин. Вероятно, намекнул, что такой поворот может обойтись авторам дороговато. Роман Воронцов с Петром сдали обороты, и наследник заверил, что разводиться не собирается. Что фаворитке он обещал жениться лишь после смерти супруги [44, с. 277–278.].
22 декабря у императрицы снова пошла горлом кровь. Врачи объявили, что состояние «опасно». Все поняли — безнадежно. Это почувствовала и сама Елизавета. 23-го она исповедовалась и причастилась. 24-го и окружение осторожненько намекнуло ей, что надежды нет. К общему удивлению, царица восприняла известие спокойно, по-христиански. Пожелала собороваться, а потом велела священникам читать отходную и сама повторяла слова молитв. Стала прощаться с приближенными — мирно и так трогательно, что все плакали.
Канцлер Воронцов напоследок ее предал. Елизавета еще раньше предупредила любимца — перед смертью хочет побеседовать с ним наедине. Но когда позвала, он перепугался, сказался больным и залег в постель. Видимо, как раз и боялся, что ему продиктуют завещание о передаче трона Павлу в обход Петра. Но таких мыслей у государыни уже не было. К ней пришли Петр с Екатериной, и она наставляла наследника быть добрым к подданным, снискать их любовь. Заклинала его жить в согласии с женой, лелеять сына. Петр все это пообещал [21, с. 197]. В великий праздник, на Рождество Христово, императрица преставилась.
Глава 12
Под властью мужа
Сразу же после смерти Елизаветы Петр велел жене оставаться возле покойной, а сам убежал предстать в новом качестве перед собравшейся во дворце Конференцией, перед гвардейскими полками — один. Без супруги и наследника. Через некоторое время Екатерину вызвали во дворцовую церковь. Там собрались высшие чины для присяги. Петр не скрывал буйной, совершенно неприличной радости, смеялся и дурачился. Вместо панихиды отслужили благодарственный молебен!
А текст присяги и манифест о восшествии на престол оказались несколько своеобразными. В них фигурировал только император Петр Федорович, служить присягали ему и абстрактному назначенному им наследнику, имя Павла не упоминалось. И неожиданно, одним из первых своих шагов, Петр уволил одного из немногих в России неподкупных сановников, генерал-прокурора Сената Шаховского. Поставил на его место Александра Глебова — бывшего подручного Петра Шувалова, завязанного в чудовищных махинациях и злоупотреблениях. Но он вовремя перекинулся к Петру, и именно он
